Качели качающиеся своими руками

Добавлено: 17.08.2017, 19:02 / Просмотров: 65262

Цвет фона: серебро розовый фуксия фиолетовый аква голубой оливковый зеленый известь желтый

Влас ДОРОШЕВИЧ

ОГЛАВЛЕНИЕ:



ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
__________

 []


Татарский пролив. - Климат. - Природа. - Северный,
средний и южный Сахалин. - Сахалинская
дорога. - Остров-тюрьма.

        Это было 16 апреля.
        Дул порывистый, холодный, пронизывающий норд-вест, пароход кидало с бока на бок.
        Я стоял на верхней палубе и всматривался в открывающиеся суровые, негостеприимные, скалистые, покрытые еще снегом берега.
        Первое впечатление было безотрадное, тяжелое, гнетущее.
        Словно какое-то чудовище, с покрытой буграми спиной, вытянулось, замерло и выжидает добычи.
        - Вон место, где погибла "Кострома", - указывает мне капитан.
        Я спускаюсь на нижнюю палубу.
        Около иллюминаторов на палубе сменяются лица арестантов.
        Смотрят, вглядываются в берега острова, где придется кончать свой век.
        Замечания краткие, мрачные:
        - Сакалин!
        - Зима еще!
        - Дай поглядеть!
        - Не на что и глядеть. Все под снегом.
        Качка усиливается. Мы идем Лаперузовым проливом.
        Налево - Крильонский маяк. Направо - кипят и пенятся валуны, покрывая "Камень Опасности". Впереди надвигается полоса льда. Льдины застилают весь горизонт.
        Право, это звучит горькой насмешкой.
        Провезти людей чуть не кругом света. Показать им мельком уголок земного рая - пышный, цветущий Цейлон, дать "взглянуть одним глазом" на Сингапур, этот роскошный, этот дивный, этот сказочный сад, что разросся в полутора градусах от экватора, дать полюбоваться на чудные, живописные берега Японии, при входе в Нагасаки, - на берега, от которых глаз не оторвешь, для того, чтобы привезти после всего этого к скалистым, суровым берегам, покрытым снегами в половине апреля, в эту страну пурги, штормов, туманов, льдин, вьюг и сказать:
        - Живите!
        Сахалин...
        - "Кругом - вода, а в середине - беда!" "Кругом - море, а в середине - горе!" - как зовут его каторжные.
        - Остров отчаяния. Остров бесправия. Мертвый остров! - как называют его служащие на Сахалине.
        Остров - тюрьма.
        Если вы взглянете на карту Азии, то увидите в правом уголке вытянувшееся вдоль берега, действительно, что-то похожее на чудовище, раскрывшее пасть и словно готовое проглотить лежащий напротив Мацмай.
        И крутые паденья угольных пластов и зигзагообразные, ломаные линии обнаженных слоев угольного сланца, - все говорит, что здесь происходила когда-то великая революция.
        Извивалась спина "чудовища". Гигантскими волнами колебалась земля. Волны шли с северо-востока на юго-запад.
        Недаром сахалинские горы похожи, действительно, на огромные застывшие волны, а долины, - или "пади", как их здесь называют по-сибирски, - напоминают собою пропасти, что разверзаются между волнами во время урагана.
        Ураган кончен. Чудовище стихло и лишь по временам слегка вздрагивает, - то там, то здесь.
        Это - остров-нелюдим.
        Он отделен от земли Татарским проливом, самым вспыльчивым, самым буйным, своенравным, злобным проливом в мире.
        Проливом, где зимой зги не видно в снежной пурге, а летом штормы сменяются густыми туманами, настолько густыми, что среди этой белой пелены еле мерещится верхушка мачты собственного парохода.
        Идя этим проливом, штурманскому офицеру приходится спать урывками, по четверти часа, не раздеваясь.
        Здесь штиль сменяется свирепым штормом в пять, десять минут.
        Полный штиль, - вдруг засвистело в снастях, - поднимай, а то и руби якоря и уходи в море, если не хочешь быть вдребезги разбитым о камни.
        Здесь море - предатель, а берег - не друг, а враг моряка. Здесь надо бояться и моря и земли.
        Сахалин не любит, чтобы останавливались у его крутых, обрывистых скалистых берегов. На всем западном побережье ни одного рейда. Дно - гладкая и ровная плита, на которой вас не удержит в шторм ни один якорь.
        И сколько пароходов пошло ко дну, похоронено в этом проливе!
        Сахалин - суровый и холодный остров.
        Его скалистый берег лижет холодное северное течение, в незапамятные времена прорвавшееся Татарским проливом.
        Здесь суровая, лютая зима. Здесь неделями продолжается пурга, крутит огромные снежные смерчи, по крышу засыпает дома.
        Здесь безрадостная весна похожа на осень.
        Короткое, холодное, туманное лето.
        И только осень еще похожа на что-нибудь.
        20 мая я приехал в Онор, - дальнее поселье в самом центре острова, - а 21, проснувшись утром, увидал ясное, свежее, прекрасное зимнее утро.
        За ночь выпал снег. Снежная пелена в пол-аршина покрывала все, - крыши и землю, тюрьму и поселье. Снег продержался два дня и сошел только 23 мая. Вот то, что называется на Сахалине "климатом".
        Извилистая спина "чудовища", словно дыбом вставшими иглами, покрыта густой хвойной тайгой.
        Высокий, обрывистый, отвесный, неприступный берег, по которому зигзагами идут желтые пласты глины, дымчатые - угольного сланца, белые - песчаника. Кое-где проступает ржавчина железной руды.
        А наверху - тайга.
        Ели и сосны, оголенные, совсем лишенные ветвей с наветренной стороны. Они растут в одну сторону. Вершины сосен вытянулись по ветру, словно дым от пароходной трубы. Словно эти великаны-деревья, вытянув руки, бегут от этого ужасного берега, от этого сурового, холодного жестокого моря и ветра.
        Заберемтесь вглубь.
        Мертвая тишина. Только валежник хрустит под ногами. Остановишься, - и ни звука. Ни птичьей песни, ни писка...
        Жутко становится, как в пустой церкви.
        Молчанье сахалинской тайги - это тишина заброшенного, оставленного храма, под сводами которого никогда не раздается шепота молитвы.
        Глубже в эту страну вечного молчания.
        Вот уж и света не видно. Тьма кругом.
        Словно огромный баобаб стоит на своих десятках стволов.
        Это ветер сбил вершины сосен в одну огромную шапку, сколотил их ветви и иглы. Образовалась плотная крыша, по которой, кажется, можно ходить!
        Здесь давит. Здесь тяжко.
        Здесь тяжко даже деревьям. Здесь больны даже эти гиганты. Их стволы искривлены огромными болезненными наплывами.
        Вот вам картина природы северного Сахалина.
        30 лет тому назад здесь бродили медведи да гиляки, - жалкие, несчастные дикари, вряд ли в умственном и нравственном отношении стоящие многим выше своих товарищей по тайге.
        Не даром же гиляки верят, что у медведя такая же точно душа, как у гиляка, что душа медведя точно так же идет после смерти к "хозяину", богу тайги, жалуется ему на гиляков, и хозяин судит их как равных. Что медведь даже "женат на гилячке"! До того эти жалкие дикари ставят знаки духовного равенства между собой и медведями.
        Теперь в этой стране медведей и гиляков кое-где разбросаны поселья.
        Жалкие, типичные сахалинские поселья.
        Дома для "правов", построенные только для того, чтобы иметь право получить крестьянство, брошенные, разоренные, полуразрушившиеся.
        И здесь ни звука. То же вечное молчание.
        - Да есть ли живой человек?
        В двух-трех домах еще живут. Остальные - пустые.
        - Ну, что? Как живете?
        - Какая уж жизнь? Маемся.
        - Садите, сеете что?
        - Что здесь растет! Одна картошка, да и то с грехом пополам.
        Живут молча, угрюмо, каждый уйдя, замкнувшись в себя, тоскливо выжидая, когда кончится срок поселенья, можно будет получить крестьянство и уйти "на материк".
        Дальше, дальше от этой безотрадной стороны.
        Тараторят, заливаются, стонут звонки под дугой.
        Тройка низкорослых, приземистых, коренастых, крепких, выносливых, быстрых сахалинских лошадей с горки на горку, из пади в падь, несет нас вдоль острова к югу.
        - Вот здесь застрелили Казеева (один из убийц Арцимовичей), - показывает вам ямщик. - Здесь в пургу занесло снегом женщину с ребенком... Сюда я аномедни возил доктора - поселенца с дерева снимали... Повесился... Здесь в прошлом году зарезали поселенца Лаврова...
        Обычная сахалинская дорога.
        Картина природы меняется.
        Безотрадная северная сахалинская сосна и ель уступают место веселой, приветливой лиственнице, начинающей уже покрываться своей мягкою, нежною, пахучею хвоей. Кое-где попадется невысокий кедр.
        Забелели местами березовые рощицы. Березы еще не собираются распускаться, но их беленькие стволы так весело, нарядно, чистенько выглядят после суровой темно-зеленой одежды хвойного леса.
        Ива, гибкая и плакучая, наклонилась над речкой, словно хочет рассмотреть что-то в ее быстрых струях.
        По оврагам еще лежит снег, а по холмам, где пригревает солнышко, уж пышно распустился лопух.
        И горы пошли более пологие и пади шире.
        Это уж не ущелья, не огромные трещины среди гор, а равнины, от которых веет простором.
        И поселенья встречаются все крупнее и крупнее. Величиной в хорошее торговое село.
        И чаще на вопрос: "ну, как живете?" - слышится ответ:
        - Живем кое-как. Лето только больно коротенько.
        По пути попадаются волы, запряженные в плуг.
        В каждом селенье найдете двоих, троих, а то и больше, зажиточных хозяев.
        Это Тымовский округ, - картина среднего Сахалина.
        Дальше начинается тундра, - "трунда", как ее зовут сахалинцы.
        Колеса вязнут, еле ворочаются в торфяной массе.
        Ямщик слез и идет рядом, чтобы легче было лошадям.
        Двигаемся еле-еле. От лошадей валит пар.
        Пахнет вереском. От его удушливого, тяжелого запаха, похожего на запах кипариса, начинает болеть голова.
        Вся тундра сплошь покрыта его красными кустиками. Словно кровь запеклась.
        Тундра и тайга. И снова ни звука. Только дятел простучит да кукушка прокукует вдали.
        Тоска, ноющая, щемящая, забирается в душу. Чем-то безотрадным веет кругом.
        И не верится даже, что где-то на свете есть Италия, голубое небо, горячее солнце, что есть на свете и песня и смех... И все, что приходилось видеть раньше, - все это кажется таким далеким, словно происходило где-то на другой планете, - кажется сном, невероятным, несбыточным.
        Океан тундры и тайги. И в этом океане, как крошечные островки, - кусочки твердой земли. На этих островках прилепились было поселья. Люди попробовали жить, побороться, - не смогли и ушли.
        Унылые, брошенные поселья. Так до Онора.
        А дальше уж совсем идет топь, трясина, по которой еще проезжают на собаках зимой и нет возможности пробраться летом...
        За этой полосой начинается Корсаковский округ, - южный Сахалин.
        Разнообразие лиственных древесных пород. Климат сравнительно мягче.
        Здесь все же легче дышится, живется.
        Если вы взглянете на подобную карту, весь юг Сахалина испещрен черными точками, - все поселья. Здесь все-таки можно стать ногой на твердую почву.
        Здесь труд тяжелый - немножко окупается.
        Здесь уж ранняя весна.
        Тянут вереницами на север красавцы-лебеди.
        Белая полоса тянется по морю версты на две от берега, словно молочная река, - идет, трется в водорослях, и мечет икру сельдь.
        Птицы свистят и перекликаются в тайге.
        Здесь все-таки жизнь, все-таки солнце, все-таки свет.
        Вот вам картины Сахалина.
        Здесь воздух напоен тяжелыми вздохами. Здесь в ночном крике птицы чудится стон. Здесь много пролито крови этими несчастными, которые режут друг друга из-за грошей.
        Здесь что ни уголок - то страшное воспоминание.
        Здесь все дышит страданьем. Здесь много было преступленья и труда.
        Здесь все нужно взять с боя. Сахалинская почва ничего не родит, если на нее не капнут пот и слеза.
        В глубине Сахалина таится много богатств. Могучие пласты каменного угля. Есть нефть. Должно быть железо. Говорят, есть и золото.
        Но Сахалин ревниво бережет свои богатства, крепко зажал их и держит.
        Он прекратит ваш путь непроходимой тайгой, он утопит вас в трясине своих тундр. Железом и огнем приходится здесь пробивать себе путь человеку, потом, кровью и слезами сдабривать почву, половину жизни отдавать на то, чтоб другую половину прожить хоть чуть-чуть сносно.
        Вот что такое этот остров-тюрьма.
        Природа создала его в минуту злобы, когда ей захотелось создать именно тюрьму, а не что-нибудь другое.
        Трудно представить себе лучшие тюремные стены, чем Татарский и Лаперузов проливы.
        Правда, бегают и через тот и через другой. Но разве есть на свете такая тюремная стена, через которую не перешагнул бы человек, ставящий волю выше жизни!
        Однако, природа была слишком жестока, создавая этот остров-тюрьму.
        Идти в ясную погоду по берегу постылого острова и ясно видеть через пролив противоположный берег, который дразнит и манит, уходя вдаль своими голубоватыми очертаниями!
        Сознавать, что это так близко и так недостижимо.
        Какую муку создала сама природа!


Первые впечатления

        Первое впечатление всегда самое сильное.
        И, конечно, я никогда не забуду минуты, когда я ранним утром, на зыбком, с бока на бок переваливающемся паровом катере, подъезжал к пристани Корсаковского поста.
        На берегу копошились люди.
        Еще несколько шагов, - и я погружаюсь в это море, которое мне так страстно, так мучительно хочется знать.
        Море чего?
        Странное дело, от двух впечатлений я никак не мог отделаться в течение трех с половиной месяцев, которые я провел среди тюремной обстановки. Два впечатления давили, гнули, свинцом лежали на душе. Давят и гнетут еще и теперь.
        Одно из них касается, собственно, самого пути до Сахалина.
        Я никак не мог отделаться от этого сравнения. Наш пароход, везший каторжников из Одессы, казался мне огромной баржой, какие обыкновенно употребляются в приморских городах для вывозки в море отбросов. А эти, серевшие на берегу сахалинские "посты" и поселья, казались мне просто-напросто колоссальными местами свалок.
        И тяжко становилось на душе при мысли о том, что там, внизу, в тюрьме, под вашими ногами, что рядом с вами окончательно перегнивает все человеческое, что еще осталось среди этих "отбросов".
        Второе впечатление касается, собственно, Сахалина.
        С первых же шагов, при виде этого унылого, подневольного труда, этого снимания шапок, мне показалось, что я перенесся лет за 50 назад.
        Что кругом меня просто-напросто крепостное право.
        И чем больше я знакомился с Сахалином, тем это впечатление все глубже и глубже ложилось в мою душу, это первое сравнение казалось мне все вернее и вернее.
        Тот же подневольный труд, те же люди, не имеющие никаких прав, унизительные наказания, те же дореформенные порядки, бесконечное "бумажное" производство всяких дел, тот же взгляд на человека, как на "живой инвентарь", то же распоряжение человеком "по усмотрению", "сожительства, заключаемые, как браки при крепостном праве, не по желанию, не по влечению, а по приказу, взгляд многих на каторжного, как на крепостного, - все, кончая "декоративной стороной" крепостного права, обязательным "ломаньем шапки", - все создавало полную иллюзию "отжитого времени"".
        И как тяжело дышалось, как тяжело, если бы вы знали!
        Желание исполнено.
        Пройдя пристань, я очутился в толпе каторжных.
        На берегу шли работы.
        Человек семьдесят каторжников, кто в арестантской, кто в своей одежде, спускали в море баржу для разгрузки парохода.
        Пели "Дубинушку", - и под ее напев баржа еле-еле, словно нехотя, ползла с берега.
        Рядом с ней, на другой барже, стоял запевала, мужичонка в рваной арестантской куртке, всклокоченный, встрепанный, жалкий, несчастный, и надтреснутым, дребезжащим тенорком запевал "Дубинушку", говорившую о необычайной изворотливости, сверхъестественной находчивости его цинизма.
        Какой-то цинизм, доходивший не "до грации", а до виртуозности.
        Все это было, конечно, не то, чтобы вызвать смех. И никто не улыбался.
        Слушали равнодушно, даже скорее вовсе не слушали, пели припев, кричали "ух" лениво, нехотя, словно и это тоже была подневольная работа.
        Потом я попривык, но первое впечатление подневольного труда - впечатление тяжелое, гнетущее.
        Рядом вытаскивали невод.
        Тащили тяжело, медленно, нехотя.
        В вытащенном неводе билась, прыгала, трепетала масса рыбы.
        Чего, чего там не было! Колоссальные бычки, которых здесь не едят, продолговатые с белым, словно белилами покрытым брюшком глосы, которых тоже здесь не едят, извивающиеся, как змеи, миноги, которых здесь точно так же не едят, и мелкая дрянная рыбешка, которую здесь едят.
        Все стояли вокруг невода, а двое или трое отбирали годную рыбу от негодной с таким видом, словно они ворочали камни.
        Всю дорогу от пристани до поста, вдоль берега моря, навстречу попадались поселенцы, машинально, как-то механически, снимавшие шапки.
        Рука уставала отвечать на поклоны, и я был искренно признателен тем "дерзунам", которые не удостаивали мою персону этой каторжной чести.
        Поселенцы бродили, как сонные мухи. Бродили, видимо, безо всякой цели, безо всякого дела.
        - Так, мол, пароход пришел. Все-таки люди.
        Если там, у рабочих, на лицах читалась какая-то тяжесть, то здесь была написана страшная, гнетущая, безысходная скука.
        Тоска.
        Такое состояние, когда человек решительно не знает, что ему с собой делать, куда девать свою особу, чем ее занять, и провожает глазами все, что мелькнет мимо: муха ли большая пролетит, человек ли пройдет, собака ли пробежит.
        Посмотрит вслед, пока можно уследить глазами, и опять на лице тоска.
        Песня?..
        Дрожки, на которых я еду, поворачивают на главную улицу "поста" и огибают наскоро сколоченный дощатый балаган (дело происходило на Пасхе).
        Рядом пустыня, какие-то ободранные качели.
        У входа, вероятно, судя по унылому виду, - "антрепренер".
        Около - толпа скучающих поселенцев, без улыбки слушающих площадные остроты ломающегося на балконе намазанного, одетого в ситцевый балахон клоуна из ссыльно-каторжных.
        Из балагана слышится песня.
        Нестройно, дико орет хор песенников.
        Зазвенели кандалы. Мимо балагана проходят арестанты кандальной тюрьмы под конвоем...
        Мы въезжали на главную улицу поста.
        С первого взгляда Корсаковск, всегда и на всех, производит "подкупающее" впечатление.
        Ничего как будто похожего на "каторгу".
        Чистенький, маленький городок.
        Чистенькие, приветливые чиновничьи домики словно разбежались и со всего разбега двумя рядами стали по высокому пригорку.
        Выше всех взбежала тюрьма.
        Но тюрьма в Корсаковске не давит.
        Она - одноэтажная, невысокая, и, несмотря на свое "возвышенное" положение, не кидается в глаза, не доминирует, не командует над местностью.
        В глубину двух оврагов, по обоим бокам холма, словно свалились, лезшие по косогору, да недолезшие туда домики.
        Это - слободки поселенцев.
        В общем, во всем этом нет ничего ни "страшного" ни мрачного.
        И вы готовы прийти в восторг от "благоустройства", проезжая главной улицей Корсаковска, готовы улыбнуться, сказать:
        - Да все это очень, очень, как нельзя более мило...
        Но подождите!
        Сахалин, это - болото, сверху покрытое изумрудной, сверкающей травой.
        Кажется, чудный лужок, - а ступили, и провалились в глубокую, засасывающую, липкую, холодную трясину.
        Не успело с ваших уст сорваться "мило", как из-за угла зазвенели кандалы.
        Впрягшись в телегу, ухватившись за оглобли, каторжные везут навоз.
        И что за удручающее впечатление производят эти люди, исполняющие лошадиную работу.
        Ваш путь идет мимо тюрьмы, - из-за решеток глядят темные, грязные окна.
        Впереди - лазарет, и как раз против его окон - покойницкая.


Лазарет

        Затем, в Александровске, в Рыковском я видел вполне благоустроенные больницы для каторжан; но что за ужасный уголок, что за "злая яма" Дантовского ада, - эта больница в Корсаковском посту.
        Я знаю все сахалинские тюрьмы. Но самая мрачная из них - Корсаковский лазарет.
        Чесоточный, больной заразительной болезнью, которую неприятно называть, и хирургический больной лежат рядом.
        Около них бродит душевнобольной киргиз Наур-Сали.
        Как и у большинства сахалинских душевнобольных, помешательство выражается у него в мании величия.
        Это - "протест духа". Это - "благодеяние болезни".
        Всего лишенные, бесправные, нищие, - они воображают себя правителями природы, несметными богачами, - в крайнем случае, хоть смотрителями или надзирателями.
        Киргиз Наур-Сали принадлежит к несметным богачам.
        У него неисчислимые стада овец и верблюдов. Он получает несметные доходы... Но он окружен врагами.
        Тяжелая, угнетающая сахалинская обстановка часто развивает манию преследования.
        Временами Наур-Сали кажется, что на его стада нападают стаи волков, что в степном ковыле подползают хищники. Что стада разбегаются. Что он близок к разорению. Тогда ужас отражается на перекошенном и беспрестанно дергающемся лице Наур-Сали (он эпилептик и страдает Виттовым плясом), он мечется из стороны в сторону, с криком бегает по палатам, залезает под кровати больных, сдергивает с них одеяла, - ищет своих овец. И я прошу вас представить положение больного с переломленной, положенной в лубки ногой, когда сумасшедший Наур-Сали с воем сдергивает с него одеяло.
        - Почему же их не разместят?
        - Да куда же я их дену?! - с отчаянием восклицает молодой, симпатичный лазаретный врач господин Кириллов.
        В лазарете тесно, в лазарете душно.
        За неимением места в палатах больные лежат в коридорах. "Приемный покой" для амбулаторных больных импровизируется каждое утро. В коридоре, около входной двери, ставится ширма, чтобы защитить раздевающихся больных от холода и любопытства беспрестанно входящих и выходящих людей.
        - Вообразите себе, как это удобно зимой, в мороз, смотреть больных около входной двери, - говорит доктор.
        Да оно и весной недурно.
        Вся обстановка Корсаковского лазарета производит удручающее впечатление. Грубое постельное белье невероятно грязно. Больным приходится разрешать лежать в своем белье.
        - На казенные рубахи полагается мыло, но я руку даю на отсечение, что они его не видят! - с отчаянием клянется доктор.
        Вентиляции никакой. Воздух сперт, душен, - прямо "мутит", когда войдешь. Я потом дня два не мог отделаться от этого тяжелого запаха, которым пропиталось мое платье при этом посещении.
        О какой-нибудь операционной комнате не может быть и помина. Для небольших операций больных носят в военный госпиталь. Для более серьезных - отправляют в пост Александровский, отрезанный от Корсаковского в течение полугода. Представьте себе положение больного, которому необходимо произвести серьезную операцию в ноябре - первый пароход в Александровск, "Ярославль", пойдет только в конце апреля следующего года!
        Когда я был в Корсаковском лазарете, там не было... гигроскопической ваты.
        Для перевязки ран варили обыкновенную вату, просушивали ее здесь же, в этом воздухе, переполненном всевозможными микробами и бациллами.
        - Все, чем мы можем похвалиться, это - нашей аптекой. Благодаря заботливости и настояниям заведующего медицинской частью, доктора Поддубского, у нас теперь богатый выбор медикаментов! - со вздохом облегчения говорит доктор.
        Вернемся, однако, к больным.
        Что за картины, - картины отчаяния, иллюстрации к Дантовскому чистилищу.
        С потерявших свой первоначальный цвет подушек смотрят на нас желтые, словно восковые, лица чахоточных.
        Лихорадочным блеском горящие глаза.
        Вот словно какой-то гном, уродливый призрак.
        Лицо - череп, обтянутый пожелтевшей кожей. Высохшие, выдавшиеся плечевые кости, ключицы и ребра и неимоверно раздутый голый живот. Белье не налезает.
        Страшно смотреть.
        Несчастный мучается день и ночь, не может лечь, - его "заливает". Чахотка в последнем градусе, осложненная водянкой.
        И столько муки, столько невыносимого страдания в глазах.
        Несчастный, - этот тонущий в воде скелет, - что-то шепчет при нашем проходе.
        - Что ты, милый? - нагибается к нему доктор.
        - Поскорей бы! Поскорей бы уж, говорю! Дали бы мне чего, чтобы поскорее! - едва можно разобрать в лепете этого задыхающегося человека.
        - Ничего! Что ты! Поправишься! - пробует утешить его доктор.
        Еще большая мука отражается на лице больного. Он отрицательно качает головой.
        Тяжело вообще видеть приговоренного к смерти человека, а приговоренного к смерти здесь, вдали от родины, от всего, что дорого и близко, - здесь, где ни одна дружеская рука не закроет глаза, ни один родной поцелуй не запечатлеется на лбу, - здесь вдвое, вдесятеро тяжелее видеть все это.
        Вот больной, мужчина средних лет, ранняя проседь в волосах. Красивое, умное, интеллигентное лицо.
        Чем он болен?
        Не надо быть доктором, чтобы сразу определить его болезнь по лихорадочному блеску глаз, по неестественно-яркому румянцу, пятнами вспыхивающему на лице, по крупным каплям пота на лбу.
        Это - ссыльно-каторжный из бродяг, "не помнящий родства", учитель из селения Владимировки.
        - Вы и в России были учителем?
        - Был и учителем... Чем я только не был! - с тяжелым вздохом говорит он, и печаль разливается по лицу.
        Тяжко вспоминать прошлое здесь...
        А вот продукт каторжной тюрьмы, специально "сахалинский больной".
        Молодой человек, казалось бы, такого здоровенного, крепкого сложения.
        У него скоротечная чахотка от истощения.
        Перед вами "жиган" - каторжный тип игрока. Игра - его болезнь, больше чем страсть, единственная стихия, в которой он может дышать.
        Его потухшие глаза на все смотрят равнодушным, безразличным взглядом умирающего и загораются лихорадочным блеском, настоящим огнем только тогда, когда он говорит о игре.
        Он проигрывал все: свои деньги, казенную одежду. Его наказывали розгами, сажали в карцер, - он играл. Он проигрывал самого себя, проигрывал свой труд и нес двойную каторгу, работая и за себя и за того, кому он проиграл.
        Он месяцами сидел голодный, проиграв свой паек хлеба чуть не за год вперед, и питался "в одну ручку" - жидкой похлебкой - "баландой" без хлеба.
        Его били жестоко, неистово; чтобы играть, он воровал, все что ни попадало.
        В конце концов, он нажил истощение, скоротечную чахотку.
        Он и тут, в лазарете, играл с больными, проигрывая свою порцию, но его скоро "накрыли" и игру прекратили. Он проигрывал даже свои лекарства.
        Сахалинским больным все кажется, что им "жалеют лекарства" и дают слишком мало. Они охотно покупают лекарства друг у друга.
        А вокруг этого несчастного такие же больные, умирающие, которые не прочь у умирающего выиграть последний кусок хлеба.
        Вот отголоски "зимнего сезона".
        Люди, отморозившие себе кто руки, кто ноги, иные на работах в тайге, другие во время "бегов".
        Они разматывают свое тряпье, - и перед нами засыпанные иодоформом руки, ноги без пальцев, покрытые мокнущими ранами, покрывающиеся струпьями.
        Их стоны, когда приходится ворочаться с бока на бок, смешиваются с бредом, идиотским смехом, руганью умалишенных.
        Вот интересный больной, Иоркин, бывший моряк, эпилептик.
        Ломброзо непременно снял бы с него фотографию и поместил в свою коллекцию татуированных преступников.
        Иоркин татуирован с головы до ног.
        На его груди выгравировано огромное распятие. Руки покрыты рисунками якорей и крестов, символами надежды и спасения, текстами священного писания.
        У Иоркина религиозное помешательсво, соединенное, по сахалинскому обыкновению, с бредом величия.
        - Мне недолго здесь быть, - говорит он, и глаза его горят экстазом. - Меня ангелы возьмут и унесут.
        А вот жертва, лишенная семьи.
        Карпов, донской казак, из Новочеркасска. Сегодня он что-то весел, все время улыбается, и с ним можно говорить.
        Он говорит охотно только на одну тему - о своей оставленной на родине семье: о братьях, матери, отце, жене. Как они живут, про их хозяйство. Говорит с увлечением, весь сияя от этих воспоминаний. Это - самые светлые для него минуты. Обыкновенно же его состояние - состояние тяжелой хандры, задумчивости. Он меланхолик.
        Он боится нападения чертей, которые хотят соблазнить его на нехорошее поведение. Он воздержанник и "соблюдает себя" для семьи, а по ночам ему снятся женщины, которые являются его прельщать. Их посылают черти.
        - Тут много чертей! - выкрикивает он своим тоненьким, пронзительным голоском и лезет под кровать посмотреть: нет ли их там.
        - Есть! Есть! Вот они!
        Начинается припадок.
        Берегите ваши карманы. Рядом все время трется Демидов, клептоман, один из несчастнейших людей на каторге.
        Его били смертным боем товарищи, и секло начальство, а он все продолжал оставаться "неисправимым". Ему еще недавно дали 52 лозы, как вдруг, к общему изумлению, доктор Кириллов взял этого "неисправимого негодяя" в лазарет.
        - Ах, вон оно что! - ахнули все. - Он сумасшедший! А мы-то его исправляли.
        А вот жертва наших больниц, жертва их страсти к "поспешной выписке".
        Это - бродяга Немой.
        - Семен Михайлович! Как поживаешь? - спрашивает доктор.
        "Семен Михайлович" улыбается бессмысленной улыбкой и смотрит куда-то в угол.
        - Да он что? Действительно, немой?
        - Нет, он страдает одной из форм афазии, он не может говорить, не в состоянии отвечать на вопросы.
        И он только улыбается своей бессмысленной, беспомощной, жалкой, страдальческой улыбкой.
        В одну из минут просветления, когда к нему ненадолго вернулась способность речи, - он рассказал доктору свою историю.
        Он не бродяга. Он крестьянин Новгородской губернии, Семен Михайлов Глухаренков. У него на родине есть семья. Жил он в Петербурге на заработках, заболел тифозной горячкой, лежал в больнице. Из больницы его выписали слишком рано, чересчур слабым. Денег не было ни гроша, паспорт был отослан на родину "менять", приходилось идти пешком. Едва выйдя за заставу, он "потерял сознание", а затем с ним "это и случилось". Его держали в полиции, судили, - на все вопросы он молчал. И пошел на полтора года в каторгу, а затем на поселение на Сахалине, как "бродяга Немой".
        Вот та маленькая повесть, которую успел рассказать Семен Глухаренков доктору в минуту просветления, - и снова на его лице заиграла тихая, скорбная улыбка.
        Над всем этим, - над трагическим молчанием "бродяги Немого", над тихими стонами, вырывающимися из глубины души, над тяжкими вздохами, перебранкой больных, над рассказами "жигана" об игре, над звуками удушливого кашля чахоточных, - звуками, в которых вы слышите, как у людей на куски разрываются легкие, над бредом и идиотским смехом помешанных, - над всем этим царит вечный, непрестанный крик сумасшедшего старого солдата.
        В Корсаковском лазарете нет места, где бы до вас не доходил этот ужасный, все нервы выматывающий крик.
        Он отравляет последние минуты умирающих в маленькой отдельной каморке.
        Зайдем туда.
        На постели лежит человек... тень, призрак человека... Не бледное, а белое, словно молоком вымазанное лицо.
        Дыхание с хрипом и свистом вырывается из груди.
        Он задыхается.
        Доктор, дававший мне объяснения по поводу каждого больного, тут сказал только:
        - Сами видите!
        - Доктор... доктор... - еле переводя дух, говорит больной, и в самом тоне его просьбы звучит что-то детское, беспомощное, жалкое, хватающее за душу, - доктор... выпиши ты, ради Господа Бога, мяты... С мяты я поправлюсь.
        - Хорошо, хорошо, голубчик! Выпишу тебе мяты, - успокаивает его доктор.
        - То-то!.. С мяты... я... живо...
        К вечеру он умер.
        Из каморки умирающего мы проходим узеньким коридорчиком к сумасшедшему солдату.
        В коридорчике при нашем проходе звенят кандалы.
        Со скамьи встают двое кандальных.
        - Что такое? Больные?
        - Никак нет. Для освидетельствования на предмет телесного наказания! - рапортует надзиратель.
        В маленькой "изоляционной" комнатке доживают свой век двое.
        Старый каторжник из солдат, который на вопрос, сколько он в своей жизни получил плетей и розг, отвечает:
        - Семьдесят два миллиона, ваше сиятельство!
        Он воображает себя то фельдфебелем, то фельдмаршалом, и вся его жизнь отражается в его мрачном помешательстве.
        Он только и делает, что приговаривает людей к смерти или к плетям.
        - Вот этот, - кричит он, указывая на служителя и вытаскивая изодранную "сумасшедшую рубаху", - связать меня хотел! Повесить его в двадцать четыре часа! А этому смерть отменяется, - шестьдесят тысяч плетей без помощи врача! Живо!
        На другой кровати, скорчившись, спит единственное существо, которое не приговаривает ни к смерти ни к плетям, старый, свирепый солдат, - зовут его "Чушка".
        Слепой, слабоумный старик.
        - Чушка, вставай! - кричит солдат и выщипывает у "Чушки" несколько волосков из бровей.
        "Чушка" взвизгивает, просыпается и открывает свои ничего не видящие глаза.
        - Чушка, жрать хочешь?
        Но Чушка не отвечает.
        Услыхав голос доктора, он что-то соображает.
        - Доктор, а доктор!
        - Что тебе?
        - Сделай мне новые глаза.
        - Хорошо, сделаю!
        - Сделаешь? Ну, ладно.
        И Чушка снова засыпает сном слабоумного старика.
        - Не хочешь жрать, Чушка? Это она при надзирателе не хочет! Повесить надзирателя сию минуту! Станови виселицу! Палача! Плетей! - вопит старый солдат.

__________

        Перейдем в женское отделение.
        Тут несколько чище.
        - Все-таки женщины! - объясняет акушерка.
        Родильницы лежат с двумя идиотками, которые улыбаясь говорят о женихах.
        Обычный женский бред на Сахалине.
        К доктору подходит душевнобольная молоденькая бабенка, Ненила, прифранченная, нарядно одетая.
        - Доктор, скоро меня выпишешь-то?
        - Тебе зачем?
        - Боюсь, как бы надзиратель-то другую не взял.
        - А ты что прифрантилась?
        - Да к нему идти было собралась!
        Ненила смеется.
        - Никакого у нее надзирателя нет. Бред! - потихоньку объясняет мне доктор. - Ты вот лучше, Ненилушка, расскажи барину, за что сюда попала! Ему хочется знать.
        Лицо Ненилы сразу становится грустным.
        - Впутали меня, ох, впутали! Все он впутал, изверг, чтоб вместе шла! Впутал, а потом, где он, ищи его! И должна я одна быть...
        Ненила начинает плакать.
        - Да ты не плачь. Расскажи, как было?
        - Как было-то, обыкновенно было! Купец-то сидел, вот так-то. Пьяный купец-то. Борода-то на столе! - Ненила смеется. - Я-то около купца, все ему подливаю: "Пей, мол, такой-сякой, немазанный!" А он-то сзади подкрадается... Подкрался к купцу, - пьяный, препьяный купец! Я его за руки поймала, держу. А он его за бороду хвать, - назад оттянул, - да по горлу как чирк! Ай!
        Ненила вскрикивает. Быть может, в эту-то страшную минуту и "потеряла равновесие" ее психика.
        - Кровь-то в стенку, в меня полилась, полилась... Корчился купец-то, жалостно так... Жалостно...
        Ненила начинает хныкать, утирать рукавом слезы, - и вдруг разражается смехом.
        - Чего ж я реву-то, дура? Вот дура, так дура! И самой смешно. Реву, девоньки, и сама не знаю о чем! Доктор, пустите меня к надзирателю.
        - Дай ты мне капелек-те, от зубов-те! - подходит к нам другая душевнобольная.
        Несчастная, сосланная в каторгу за мужеубийство. Она потеряла психическое равновесие в первую брачную ночь.
        - С женщинами это бывает... Рано зумуж отдали... Может быть, муж спьяна обошелся очень уж грубо, - поясняет доктор.
        - Спортили нас-те! - жалобно рассказывает она, - взяли-те да в постелю кровищи-те налили. Я как увидала-те, он мне и отошнел... Отошнел-те, я его и зарезала.
        Во всей ее позе что-то страдальческое, угнетенное.
        У нее, в сущности, не болит ничего. Но все-таки остаток сознанья требует отчета, почему она в таком угнетенном состоянии. И несчастная сама выдумывает причины: то жалуется на зубную боль, то через пять минут начинает жаловаться на боль в пояснице.
        - Третий день-те разогнуться не могу! Болит-те!
        - А зубы?
        - Зубы ничего-те. Поясница вот!

__________

        - Видите, при каких условиях приходится работать, - со вздохом говорит доктор.
        Я не думаю, чтобы доктора Кириллова надолго хватило на борьбу с разными сахалинскими, истинно "каторжными" условиями.
        Очень уж у него в несколько месяцев расходились нервы.
        Сколько народу бежало отсюда, народу, приходившего сюда с горячим желанием принести посильную помощь страдающим!
        И это будет очень жаль.
        Такие люди, люди знания, люди дела, люди просвещенные, люди гуманные, люди честные, с чуткой, доброй, отзывчивой душой, - такие-то люди и нужны Сахалину.
        Людей плохих много и в пароходном трюме каждый год присылают.


Каторжное кладбище

        От Корсаковского лазарета недалеко до кладбища.
        Проедем к "маяку".
        Кладбище расположено на горе около Корсаковского маяка.
        - Нет уж, ваше высокое благородие, видать, мне к маяку пора! - говорил один тяжкий больной утешавшему его доктору.
        Что эта за странная процессия взбирается по косогору?
        Десяток каторжных, уцепившись за оглобли, подталкивая сзади, тащат телегу, на которой лежит большой, неуклюжий, белый, некрашеный гроб и лопата.
        Сзади со скучающим видом идет посланный смотреть за каторжниками надзиратель, с револьвером на шнурке.
        Вот и вся похоронная процессия.
        - Ну! Ну! Наддай! - покрикивают каторжные.
        Вот и все похоронное пение.
        Что-то щемящее, что-то хватающее за душу есть в этой картине сахалинских похорон... Эта телега, этот надзиратель, эти серые куртки...
        Единственное лицо, которое могло бы проводить покончившего свои дни "несчастного" в место последнего упокоения, - тоже лежит в могиле.
        Хоронят поселенца.
        Из ревности он зарезал "сожительницу" и сам убежал из дома и отравился "борцом". Его труп уж через несколько дней нашли в тайге.
        Борец - ядовитое растение, растущее в Корсаковском округе, на юге Сахалина. Корень "борца" там имеется "на всякий случай" у каждого каторжного, у каждого поселенца. Мне показывали этот корень многие.
        - Да на кой вам шут держать эту дрянь?
        - Такое уж заведение... На всякий случай... Может, и понадобится! - отвечали поселенцы с улыбкой, какой не дай Бог, чтобы улыбался человек.
        Сойдем, проводим.
        Телега медленно вползла на гору.
        Ее подвезли к первой выкопанной могиле. На веревках опустили гроб. Достали с телеги лопаты, поплевали на руки, - и застучала земля по гробовой крышке.
        Застучала сильно: здесь почва глинисто-каменистая. Не земля, а словно какой-то щебень, битый кирпич навален около вырытых могил.
        Глуше и глуше шумит земля... Маленький холмик вырос над могилой. В него воткнули наскоро сколоченный из двух "планок" некрашеный крест без надписи.
        Кто перекрестился, а кто и нет, - и взялись за телегу.
        - Теперича ходчее пойдем!
        Пошли бегом и скрылись за спуском.
        - Тише, черти! - доносится отчаянный голос запыхавшегося надзирателя.
        - Легче! Легче!.. - слышится под горой.
        Мы среди безыменных могил.
        - Что это? Неужели в лазарете так много покойников, - с изумлением смотрю я на массу вырытых "ям".
        - Никак нет! - снимая шапку, отвечает кучер-каторжный.
        - Да надень ты шапку, Бога ради! На кладбище все равны.
        - Никак нет, ваше высокоблагородие. Это про запас ямы приготовлены. Делать-то было нечего, пароходы не приходили, - вот и посылали ямы копать. А то горячка пойдет, люди на работы нужны будут, - не до ямы!
        Что за унылая картина!
        Маленькие холмики, на которых торчат только какие-то палки вместо крестов. Почти ни на одной могиле цельного креста.
        А на большинстве и совсем ничего нет.
        - Кто это?
        Поселенцы на подтопку таскают. Кому же больше? В тайгу-то идти лень. Вот отсюда и тащат.
        Вот могила, - хоронила все-таки, должно быть, заботливая, может быть, родная рука. В крест был вделан образ.
        Крест уцелел, а образ выломан.
        И молится теперь перед этим выломанным из могильного креста образком какой-нибудь поселенец в грязной, темной, пустой избушке.
        - Может, кто выломал да в карты спустил. Копейках в двух образок пошел! - словно угадывая ваши мысли, говорит кучер.
        И над всеми этими маленькими, безвестными, безыменными могильными холмами царит, возвышается за высокой оградой массивный чугунный крест над высокой, камнем обделанной могилой купца Тимофеева.
        - Зарезали его! - поясняет кучер.
        - За что зарезали?
        - За деньги.
        И подумав, объясняет более пространно:
        - Деньги у него, сказывают, были. За это самое и зарезали. Здесь это недолго...
        Уйти бы поскорей с этого безотраднейшего и во всем мире и даже на Сахалине кладбища.
        Но тут должна быть одна "святая могила".
        Могила Наумовой, молодой девушки, учительницы, основательницы Корсаковского приюта для детей ссыльно-каторжных.
        Она училась в Петербурге, бросила все и приехала сюда, увлеченная святой мыслью, горя великим святым желанием отдать жизнь на служение, на помощь этим бедным, несчастным, судьбою заброшенным сюда детям преступных отцов.
        У нее были широкие планы, она мечтала о ремесленных классах для детей, о воскресных школах для каторжных, о чтениях...
        Она работала всей душой, энергично, горячо отдаваясь делу. Ей удалось кое-что сделать. Корсаковский приют ей обязан своим возникновением.
        Но слабой ли девушке было бороться с сахалинской черствостью, с сахалинской мертвечиной, с сахалинским равнодушием к страданиям ближнего.
        Молодая девушка не вынесла борьбы с господами служащими, враждебно смотревшими на ее "затеи", не вынесла тяжелой атмосферы каторги и застрелилась, оставив две записки.
        Одну: "Жить тяжело". В другой просила все ее скудные достатки продать и деньги отдать на ее детище - на приют.
        Их прибыло одновременно три, - три подруги, увлеченные идеей принести посильную помощь страждущим; одна застрелилась, другая сошла с ума, третья... вышла замуж за бывшего фельдшера, из ссыльных. Так разно и в сущности одинаково кончили все три. Да и трудно было устоять в непосильном труде!
_______________
         У нее мать была сослана в каторгу.

        Корсаковская "интеллигенция" устроила Наумовой торжественные похороны, хотя сахалинская сплетня, сахалинская клевета, уж никак не могущая понять, что можно жизнь свою отдавать какой-то каторге - даже в могиле не пощадила покойной страдалицы.
        Эта могила... Она должна быть здесь... Но где она?
        Искал, искал, - не нашел.
        - Должно быть, там! - говорили мне господа "интеллигенты".
        А ведь со смерти Наумовой прошло еле-еле два года!
        Приамурский генерал-губернатор прислал на могилу Наумовой чудный металлический венок с прекрасной надписью на медной доске.
        Этот венок висит... в полицейском управлении.
        Повесить нельзя. Украдут!
        Да и где бы они могли его повесить?
        Такова "долженствующая быть" святая могила среди безвестных грешных могил.


Тюрьма

        Тюремный "день" начинается с вечера, когда производится "наряд", - распределение рабочих на работы.
        Так мы и начнем наш "день в тюрьме".


Наряд

        Тюремная канцелярия. Обстановка обыкновенного участка. Темновато и грязно.
        Писаря из каторжных скрипят перьями, пишут, переписывают бесконечные на Сахалине бумаги: рапорты, отношения, доношения, записки, выписки, переписи.
        При выходе смотрителя тюрьмы все встают и кланяются.
        Старший надзиратель подает смотрителю готовое уже распределение на завтра каторжных по работам.
        - На разгрузку парохода столько-то. На плотничьи работы столько-то. На таску дров, бревнотасков... В мастерские... Вот что, паря, тут Икс Игрекович Дзэет просил ему людей прислать, огород перекопать.
        - Людей нет, ваше высокоблагородие. Люди все в расходе.
        - Ничего. Пошли шесть человек. Показать их на плотничьих работах. Да, еще Альфа Омеговна просила ей двоих прислать. Отказать невозможно. А тут этот контроль теперь во все суется: покажи ему учет людей. Просто, хоть разорвись! Ну, да ладно, - пошли ей двоих, из тех, что на разгрузку назначены...
        "Наряд" кончен.
        Начинается прием надзирателей.
        - Тебе что?
        - Иванов, ваше высокоблагородие, очень грубит. Ты ему слово, он тебе десять. Ругается, срамит!
        - В карцер его. На три дня на хлеб и на воду. Тебе?
        - Петров опять буянит.
        - В карцер! Все?
        - Так точно, все-с.
        - Зови рабочих.
        Входит толпа каторжных, кланяются, останавливаются у двери. Среди них один в кандалах.
        - Ты что?
        - Подследственный. Приговор, что ли, объявлять звали.
        - А! Ступай вон к писарю. Васильев, прочитай ему приговор.
        Писарь встает и наскоро читает, бормочет приговор.
        - Приамурский областной суд... Принимая во внимание... самовольную отлучку... с продолжением срока... на десять лет! - мелькают слова. - Грамотный?
        - Так точно, грамотный!
        - Распишись.
        Кандальный так же лениво, равнодушно, как и слушал, расписывается в том, что ему прибавили десять лет каторги.
        Словно не о нем идет и речь.
        - Уходить можно? - угрюмо спрашивает кандальный.
        - Можешь. Иди.
        - Опять убежит, бестия! - замечает смотритель.

__________

        По правилам каторги, "порядочный" каторжник всякий приговор должен выслушивать спокойно, равнодушно, словно не о нем идет речь. Не показывая ни малейшего волнения. Это считается "хорошим тоном". В случае особенно тяжкого приговора каторга разрешает, пожалуй, выругать суд. Но всякое "жалостливое" слово вызвало бы презрение у каторги. Вот откуда это "равнодушие" к приговорам. В сущности же, эти продления срока за "отлучки" их сильно волнуют и мучат, кажутся им чересчур суровыми и несправедливыми. "За семь дней, - да десять лет!" Я сам видал каторжника, только что преспокойно выслушавшего приговор на пятнадцать лет прибавки. Разговаривая вдвоем, без свидетелей, он без слез говорить не мог об этом приговоре: "Погибший я теперь человек! Что ж мне остается теперь делать? Навеки уж теперь". И столько горя слышалось в тоне "канальи", который и "глазом не моргнет", слушая приговор.

__________

        - Тут еще приговор есть. Федор Непомнящий кто?
        - Я! - отзывается подслеповатый мужичонка.
        - Ты хлопотал об открытии родословия?
        - Так точно.
        - Ну, так слушай.
        Писарь опять начинает бормотать приговор.
        - Областной суд... заявление Федора Непомнящего... осужденного на четыре года за бродяжество... признать его ссыльно-поселенцем таким-то... принимая во внимание несходство примет... глаза у Федора Непомнящего значатся голубые, а у ссыльно-поселенца серые... нос большой... постановил отклонить... Слышал, отказано?
        - Носом, стало быть, не вышел? - горько улыбается Непомнящий. - Выходит теперь, что и я не я!..
        - Грамотный?
        - Так точно, грамотный. Только по вечерам писать не могу. Куриная слепота у меня. Меня и сюда-то привели.
        - Ну, ладно! Завтра подпишешь! Ступай.
        - Стало быть, опять в тюрьму?
        - Стало быть!
        - Эх, Господи! - хочет что-то сказать Непомнящий, но удерживается, безнадежно машет рукой и медленно, походкой слепого, идет к толпе каторжных.
        Ни на кого ни приговор ни восклицание не производят никакого впечатления. На каторге "каждому - до себя".
        - Вы что? - обращается смотритель к толпе каторжных.
        - Срок окончили.
        - А! На поселение выходите? Ну, паря, до свиданья. Желаю вам. Смотрите, ведите себя чисто. Не то опять сюда попадете.
        - Покорнейше благодарим! - кланяются покончившие свой срок каторжане.
        - Опять половина скоро в тюрьму попадет! - успокаивает меня смотритель. - Тебе что?
        Толпа разошлась. Перед столом стоит один мужичонка.
        - Срок кончил сегодня, ваше высокоблагородие. Да не отпущают меня. С топором у меня...
        - Топор у него пропал казенный, - объясняет старший надзиратель.
        - Пропил, паря?
        - Никак нет. Я не пью.
        - Не пьет он! - как эхо подтверждает и надзиратель.
        - Украли у меня топор-от.
        - Кто же украл? Ведь знаешь, небось?
        Мужичонка чешет в затылке.
        - Нешто я могу сказать, кто. Сами знаете, ваше высокоблагородие, что за это бывает, кто говорит.
        - Ведь вот народец, я вам доложу! - со злостью говорит смотритель. - Воровать друг у друга - воруют, а сказать - не смей! Что ж, брат, не хочешь говорить, - и сиди, пока казенный топор не найдется. Большой срок-то у тебя был?
        - Десять годов!
        - Позвольте доложить, - вступается кто-то из писарей, - деньги тут у него есть заработанные, немного. Вычесть, может, за топор можно.
        - Так точно, есть, есть деньги! - как за соломинку утопающий хватается мужичонка.
        На лице радость, надежда.
        - Ну, ладно! Так и быть. Зачтите за топор. Освободить его! Ступай, черт с тобой!
        - Покорнейше благодарим, ваше высокоблагородие!
        И "напутствованный" таким образом мужичонка идет "вести новую жизнь".
        Его место перед столом занимает каторжник в изорванном бушлате, разорванной рубахе, с подбитой физиономией.
        - Ваше высокоблагородие! Явите начальническую милость! Не дайте погибнуть! - не говорит, а прямо вопиет он.
        - Что с ним такое?
        - Опять побили его! - докладывает старший надзиратель.
        - Вот не угодно ли? - обращается ко мне смотритель. - Что мне с ним делать, - куда не переведу, везде его бьют. Прямо смертным боем бьют.
        - Так точно! - подтверждает и надзиратель. - В карцер, как вы изволили приказать, в общий сажал, будто бы за провинность. Не поверили, - и там избили. На работы уж не гоняю. Того и гляди, - совсем пришьют.
_______________
         Это делается часто; доносчиков, "для отвода глаз", подвергают наказанию, будто он в немилости у смотрителя. Часто доносчики, заподозренные каторгой, просят даже, чтобы их подвергли телесному наказанию, "а то убьют".

        Человек, заслуживший такую злобу каторги, заподозрен ею в том, что донес, где скрылись двое беглых.
        - А полезный человек был! - потихоньку сообщает мне смотритель. - Через него я узнавал все, что делается в тюрьме.
        И вот теперь этот "полезный человек" стоял перед нами избитый, беспомощный, отчаявшийся в своей участи.
        Каторга его бьет. Те, кому он был полезен, - что они могут поделать с освирепевшей, остервенившейся каторгой?
        - Наказывай их, пожалуй! А они еще сильнее его бить начнут. Уходят еще совсем!
        - И уходят, ваше высокоблагородие, - тоскливо говорит доносчик, - беспременно они меня уходят.
        - Да хоть кто бил-то тебя, скажи? Зачинщик-то кто, по крайней мере?
        - Помилуйте, ваше высокоблагородие, да разве я смею сказать? Будет! Довольно уж! Да мне тогда одного дня не жить. Совсем убьют.
        - Вот видите, вот видите! Какие нравы! Какие порядки! Что ж мне делать с тобой, паря?
        - Ваше высокоблагородие! - и несчастный обнаруживает желание кинуться в ноги.
        - Не надо, не надо.
        - Переведите меня куда ни на есть отсюда. Хоть в тайгу, хоть на Охотский берег пошлите. Нет моей моченьки побои эти неистовые терпеть. Косточки живой нет. Лечь, сесть не могу. Все у меня отбили. Ваше высокоблагородие, руки я на себя наложу!
        В голосе его звучит отчаяние, и, действительно, решимость пойти на все, на что угодно.
        Смотритель задумывается.
        - Ладно! Отправить его завтра во 2-й участок. Дрова из тайги будешь таскать.
        Это одна из самых тяжелых работ, но несчастный рад и ей, как празднику, как избавленью.
        - Покорнейше вас благодарю. Ваше высоко...
        - Что еще?
        - Дозвольте на эту ночь меня в карцер одиночный посадить! Опять бить будут.
        - Посадите! - смеется смотритель.
        - Покорнейше благодарю.
        Вот человек, вот положение, - когда одиночный карцер, пугало каторги, и то кажется раем.
        - Все?
        - Так точно, все.
        - Ну, теперь идемте в тюрьму, на перекличку, молитву, - да и спать! Поздно сегодня люди спать лягут с этой разгрузкой парохода! - глядит смотритель на часы. - Одиннадцать. А завтра в четыре часа утра прошу на раскомандировку.


Тюрьма ночью

        Холодная, темная, безлунная ночь. Только звезды мерцают.
        По огромному тюремному двору там и сям бегают огоньки фонариков.
        Не видно не зги, но чувствуется присутствие, дыханье толпы.
        Мы останавливаемся перед высоким черным силуэтом какого-то здания: это - часовня посредине двора.
        - Шапки долой! - раздается команда. - К молитве готовься. Начинай.
        - "Христос воскресе из мертвых"... - раздается среди темноты.
        Поют сотни невидимых людей.
        Голоса слышатся в темноте справа, слева, около, где-то там, вдали!..
        Словно вся эта тьма запела.
        Этот гимн воскресения, песнь торжества победы над смертью, - при такой обстановке! Это производило потрясающее впечатление.
        Невидимый хор пропел еще несколько молитв, и началась поверка.
        За поздним временем обычной переклички не было, просто считали людей.
        Подняв фонарь в уровень лица, надзиратели проходили по рядам и пересчитывали арестантов.
        Из темницы на момент выглядывали старые, молодые, мрачные, усталые, свирепые, отталкивающие и обыденные лица, - и сейчас же снова исчезали во тьме.
        В конце каждого отделения фонарь освещал чисто одетого старосту.
        - Семьдесят пять? - спрашивал надзиратель.
        - Семьдесят пять! - отвечал староста.
        Старший надзиратель подвел итог и доложил смотрителю, что все люди в наличности.
        - Ступай спать!
        Толпа зашумела. Тьма кругом словно ожила. Послышался топот ног, разговор, вздохи, позевывания.
        Усталые за день каторжники торопливо расходились по камерам.
        - Кто идет? - окрикнул часовой у кандальной тюрьмы.
        - Кто идет? - уже отчаянно завопил он, когда мы подошли ближе.
        - Господин смотритель! Что орешь-то!..
        Мы прошли под воротами.
        Загремел огромный замок, клуб сырого, промозглого пара вырвался из отворяемой двери, - и мы вошли в один из "номеров" кандального отделения.
        - Смирно! Встать!
        Наше появление словно разбудило дремавшие кандалы.
        Кандалы забренчали, залязгали, зазвенели, заговорили своим отвратительным говором.
        Чувствовалось тяжело среди этого звона цепей, в полумраке кандальной тюрьмы. Я взглянул на стены. По ним тянулись какие-то широкие тени, полосы. Словно гигантский паук заткал все какой-то огромной паутиной... Словно какие-то огромные летучие мыши прицепились и висели по стенам.
        Это - ветви ели, развешанные по стенам для освежения воздуха.
        Пахло сыростью, плесенью, испариной.
        Кандальных проверяли по фамилиям.
        Они проходили мимо нас, звеня кандалами, а по стене двигались уродливые, огромные тени.
        В одном из отделений было двое тачечников. Оба - кавказцы, прикованные за побеги.
        Один из них, высокий, крепкий мужчина, с открытым лицом, смелыми, вряд ли когда отражавшими страх глазами, - при перекличке, громыхая цепями, провез свою тачку мимо нас.
        Другой лежал в углу.
        - А тот чего лежит?
        Тачечник что-то проговорил слабым, прерывающимся голосом.
        - Больна она! Очень шибко больна! Слаба стала! - объяснил татарин-переводчик.
        Во время молитвы он поднялся и стоял, опираясь на свою тачку, охая, вздыхая, напоминая какой-то страдальческий призрак, при каждом движении звеневший цепями.
        Вы не можете себе представить, какое впечатление производит человек, прикованный к тачке.
        Вы смотрите на него прямо с удивлением.
        - Да чего это он ее все возит?
        И воочию видишь, и не верится в это наказание.
        По окончании проверки кандальные пели молитвы.
        Было странно слышать: в "номере" - 40 - 50 человек, а поет слабенький хор из 7 - 8. Остальные все кавказцы...
        Меня удивляло, что в кандальном отделении не пели "Христос воскресе".
        - Почему это? - спросил я у смотрителя.
        - А забыли, вероятно!
        Люди, забывшие даже про то, что теперь пасхальная неделя!..


Раскомандировка

        Пятый час. Только-только еще рассвело.
        Морозное утро. Иней легким белым налетом покрывает все: землю, крыши, стены тюрьмы.
        Из отворенных дверей столбом валит пар. Нехотя, почесываясь, потягиваясь, выходят невыспавшиеся, не успевшие отдохнуть люди; некоторые на ходу надевают свое "рванье", другие торопятся прожевать хлеб.
        Не чувствуется обычной свежести и бодрости трудового, рабочего утра.
        Люди становятся шеренгами; плотники - к плотникам, чернорабочие - к чернорабочим.
        Надзиратели по спискам выкликают фамилии.
        - Здесь!.. Есть!.. - на все тоны слышатся с разных концов двора голоса, то заспанные, то мрачные, то угрюмые.
        - Мохаммед-Бек-Искандер-Али-Оглы! - запинаясь читает надзиратель. - Ишь, черт, какой длинный.
        - Иди, что ли, дьявол! Малайка, тебя зовут! - толкают каторжные кавказца, за три года каторги все еще не привыкшего узнавать своего громкого "бекскаго" имени в безбожно исковерканной передаче надзирателя.
_______________
         Название всех молодых кавказцев. Старые зовутся "Вабаями".

        Над всем этим царит кашель, хриплый, затяжной, типичный катаральный кашель.
        Многих прохватывает на морозце "цыганский пот". Дрожат, еле попадают зуб на зуб.
        Ждут не дождутся, когда крикнут:
        - Пошел!
        Еще очень недавно этот ранний час, час раскомандировки, был вместе с тем и часом возмездия.
        Посредине двора ставили "кобылу", - и тут же, в присутствии всей каторги, палач наказывал провинившегося или не выполнившего накануне урока.
        А каторга смотрела и... смеялась.
        - Баба!.. заверещал как поросенок! Не любишь! - встречали они смехом всякий крик наказуемого.
        Жестокое зрелище!
        Иногда каторга "экзаменовала" своих стремившихся заслужить уважение товарищей и попасть в "Иваны", в герои каторги.
        На кобылу клали особенно строптивого арестанта, клявшегося, что он ни за что "не покорится начальству".
        И каторга с интересом ждала, как он будет держать себя под розгами.
        Стиснув зубы, подчас до крови закусив губы, лежал он на кобыле и молчал.
        Только дико вращавшиеся глаза да надувшиеся на шее жилы говорили, какие жестокие мучения он терпел и чего стоит это молчание перед лицом всей каторги.
        - Двенадцать! Тринадцать! Четырнадцать! - мерно считал надзиратель.
        - Не мажь!.. Реже!.. Крепче! - кричал раздраженный этим стоическим молчанием смотритель.
        Палач бил реже, клал розгу крепче...
        - Пятнадцать... Шестнадцать... - уже с большими интервалами произносил надзиратель.
        Стон, невольный крик боли вырывался у несчастного.
        "Срезался! Не выдержал!"
        Каторга отвечала взрывом смеха.
        Смотритель глядел победоносно:
        - Сломал!
        Иногда каторга ждала раскомандировки, просто - как интересного и смешного спектакля.
        - Смотрите, братцы, какие я завтра курбеты буду выкидывать, как меня драть будут. Приставление! - похвалялся какой-нибудь "жиган", продувший в карты все, до казенной одежды и пайка включительно, питающийся крохами со стола каторги и за это разыгрывающий роль шута.
        И каторга ждала "приставления".
        Помирая от внутреннего, еле сдерживаемого смеха, смотрела она на "курбеты", которые выделывал "жиган".
        Многие не выдерживали, прыскали от смеха, на землю приседали от хохота: "Не могу, братцы вы мои".
        А несчастный "жиган" старался.
        Падал перед смотрителем на колени, клялся, что никогда не будет, просил пощадить его, "сироту, ради деточек малыих".
        Не давался положить на кобылу, кричал еще тогда, когда палач только замахивался.
        - Ой, батюшки, больно! Ой, родители, больно!
        - Крепче его, шельму! - командовал взбешенный смотритель.
        А "жиган", лежа под розгами, прибирал самые "смешные" восклицания:
        - Ой, бабушка моя милая! Родители мои новопреставленные!
        И кровью и телом расплачивался за те крохи, которые бросала ему со своего стола каторга.
        Расплачивался, доставляя ей "довольствие".
        Наказание кончилось, и "жиган", часто еле-еле, но непременно с деланной, натянутой улыбкой, подходил к своим.
        - Ловко!
        Еще недавно, выйдя ранним морозным утром на крыльцо, можно было слышать вопли и стоны, несшиеся с тюремного двора.
        Но tempora mutantur... Веяния нашего великого гуманного века все же сказались и на Сахалине.
        И смотритель Корсаковской тюрьмы горько жаловался мне, что ему не дают теперь "исправлять" преступников.
        Эти утренние расправы, экзамены и спектакли для каторги составляют сравнительно редкость.
        Раскомандировка происходит и кончается тихо и мирно.
        Перекличка кончена.
        - Ступай!
        И каторжные, с топорами, пилами, веревками, срываются с места, бегут вприпрыжку, стараясь согреться на ходу.


Тюрьма кандальная

        "Кандальной" называется на Сахалине тюрьма для наиболее тяжких преступников, - официально "тюрьма разряда испытуемых", тогда как тюрьма "разряда исправляющихся", - для менее тяжких или окончивших срок "испытуемости", - называется "вольной тюрьмой", потому что ее обитатели ходят на работы без конвоя, под присмотром одного надзирателя.
        - Кандальная тюрьма у нас плохая! - заранее предупреждал меня смотритель. - Строим новую, - никак достроить не можем.
        И чтобы показать мне, какая у них плохая тюрьма, смотритель ведет меня по дороге в пустое, перестраивающееся отделение.
        - Не угодно ли? Это стена? - смотритель отбивает палкой куски гнилого дерева. - Да из нее и бежать-то нечего! Разбежался, треснулся головой об стену, - и вылетел насквозь. Воздух скверный. Зимой холодно, вообще - дрянь.
        Гремит огромный, ржавый замок.
        - Смирно! - командует надзиратель.
        Громыхают цепи, и около нар вырастают в шеренгу каторжные.
        На первый день Пасхи из кандальной тюрьмы бежало двое, - несмотря на данное всей тюрьмой "честное арестантское слово", - и теперь, в наказание, закованы все.
        Сыро и душно; запах ели, развешанной по стенам, немножко освежает этот спертый воздух.
        Вентиляции - никакой.
        Пахнет пустотой, бездомовьем.
        Люди на все махнули рукой, - и на себя.
        Никаких признаков хоть малейшей, хоть арестантской домовитости. Никакого стремления устроить свое существование посноснее.
        Даже обычные арестантские сундуки, - редко, редко у кого.
        Голые нары, свернутые комком соломенные грязные матрацы в головах.
        По этим голым нарам бродит, подняв хвост, ободранная чахлая кошка и, мурлыкая, ласкается к арестантам.
        Арестанты очень любят животных; кошка, собака - обязательная принадлежность каждого "номера". Может быть, потому и любят, что только животные и относятся к ним как к людям.
        Посреди номера стол, - даже не стол, а высокая длинная узкая скамья. На скамье налито, валяются хлебные крошки, стоят неубранные жестяные чайники.
        Мы заходим как раз в тот "номер", где живут двое "тачечников".
        - Ну-ка, покажи свой инструмент!
        Несмазанная "тележка" визжит, цепи громыхают, прикованный тачечник подвозит к нам свою тачку.
        Тачка, - весом пуда в два, - прикована длинной цепью к ножным кандалам.
        Раньше она приковывалась к ручным, но теперь ручные кандалы надеваются на тачечников редко, в наказание за особые провинности.
        Куда бы ни шел арестант, - он всюду везет за собой тачку.
        С нею и спит, на особой койке, в уголке, ставя ее под кровать.
        - На сколько лет приговорен к тачке? - спрашиваю.
        - На два. А до него на этой постели спал три года другой тачечник.
        Я подхожу к этой постели.
        У изголовья дерево сильно потерто. Это - цепью. Пять лет трет это дерево цепь...
        - Дерево, и то стирается! - угрюмо замечает мне один из каторжников.
        Наказание тяжкое, - оно было бы совсем невыносимым, если бы тачечники изредка не давали сами себе отдыха.
        Трудно заковать арестанта "наглухо". При помощи товарищей, намазав кандалы мылом, - хоть и с сильной болью, они иногда снимают на ночь оковы, а с ними освобождаются и от тачки, отдыхают хоть несколько часов в месяц.
        Бывают случаи даже побегов "тачечников".
        - Работают у вас тачечники?
        - Я заставляю, - а в других тюрьмах отказываются. Ничего с ними не поделаешь: народ во всем отчаявшийся.
        Кругом угрюмые лица. Безнадежностью светящиеся глаза. Холодные, суровые, озлобленные взгляды, - и злоба и страдание светятся в них. Вот-вот, кажется, лопнет терпение этих "испытуемых" людей.
        Никогда мне не забыть одного взгляда.
        Среди каторжных один интеллигентный, некто Козырев, москвич, сосланный за дисциплинарное преступление на военной службе.
        Симпатичное лицо. И что за странный, что за страшный взгляд!
        Такой взгляд бывает, вероятно, у утопающего, когда он в последний раз всплывет над водой и оглянется, - ничего, за что бы ухватиться, ниоткуда помощи, ничего, кроме волны, кругом. Безнадежно, с предсмертной тоской взглянет он кругом и молча пойдет ко дну, без борьбы.
        - Поскорей бы!
        Тяжело и глядеть на этот взгляд, а каково им смотреть?
        Среди кандальных содержатся беглые, рецидивисты и состоящие под следствием.
        - Ты за что?
        - По подозрению в убийстве.
        - Ты?
        - За кражу.
        - Ты?
        - По подозрению в убийстве.
        "По подозрению"... "по подозрению"... "по подозрению".
        - Ты за что?
        - За убийство двоих человек! - слышится прямой, резкий ответ, сказанный твердым, решительным голосом.
        - Поселенец он! - объясняет смотритель. - Отбыл каторгу и теперь опять убил.
        - Кого ж ты?
        - Сожительницу и надзирателя.
        - Из-за чего ж вышло?
        - Баловаться начала. С надзирателем баловалась. "Пойду да пойду к надзирателю жить, что мне с тобой, с поселенцем-то каторжным?" - "Врешь, - говорю, - не пойдешь". Просил ее, молил, Господом Богом заклинал. И не пошла бы, может, да надзиратель за ней пришел - и взял. "Я, - говорит, - ее в пост поведу. Ты с ней скверно живешь. Бьешь". - "Врешь, - говорю, - эфиопская твоя душа! Пальцем ее не трогаю. И тебе ее не отдам. Не имеешь никакого права ее от меня отбирать!" - "У тебя, - говорит, - не спрашивался! Одевайся, пойдем, - чего на него смотреть". Упреждал я: не делай, мол, этого, плохо выйдет. "А ты, - говорит, - еще погрози, в карцеи, видно, давно не сиживал. Скажу слово - и посидишь!" Взял ее и повел...
        Передергивает поселенца при одном воспоминании.
        - Повел ее, а у меня голова кругом. "Стой", думаю. Взял ружье, - ружьишко у меня было. Они-то дорогой шли, - а я тайгой, тропинкой, вперед их забежал, притаился, подождал. Вижу, идут, смеются. Она-то зубы с ним скалит... И прикончил. Сначала его, а потом уж ее, - чтоб видела!
        "Прикончив", поселенец жестоко надругался над трупами. Буквально искромсал их ножом. Много накопившейся злобы, тяжкой обиды сказалось в этом зверском, циничном издевательстве над трупами.
        - Себя тогда не помнил, что делал. Рад только был, что ему не досталась... Да и тяжко было.
        Поселенец - молодой еще человек, с добродушным лицом. Но в глазах, когда он рассказывает, светится много воли и решимости.
        - Любил ты ее, что ли?
        - Известно, любил. Не убивал бы, если б не любил...
        - Ваше высокоблагородие, - пристает к смотрителю, пока я разговариваю в сторонке, пожилой мужичонка, - велите меня из кандальной выпустить! Что ж я сделал? На три дня всего отлучился. Горе взяло, - выпил, только и всего. Достал водки бутылку, да и прогулял. За что же меня держать?
        - Врешь, паря, убежишь!
        - Господи, да зачем мне бежать? Что мне, в тюрьме, что ли, нехорошо? - распинается "беглец". - Сами изволите знать, было бы плохо, - взял "борцу", да и конец. Сами знаете, лучше ничего и не может быть. Борец - от каторги средство первое.
        - Долго ли меня здесь держать будут? - мрачно спрашивает другой. - Долго ли, спрашиваю!
        - Следствие еще идет.
        - Да ведь четвертый год я здесь сижу, задыхаюсь! Долго ли моему терпению предела не будет? Ведь сознаюсь я...
        - Мало ли что ты, паря, сознаешься, да следствие еще не кончено.
        - Да ведь сил, сил моих, говорю, нету.
        - Ваше высокоблагородие! Что ж это за баланду дали? Есть невозможно! Картошка не чищенная! На Пасху разговляться, - и то рыбу дали!..
        Мы выходим.
        - Выпустите вы меня, говорю, вам...
        - Ваше высокоблагородие, долго ли?.. Ваше...
        Надзиратель запирает дверь большим висячим замком.
        Из-за запертой двери доносится глухой гул голосов.
        Корсаковская кандальная тюрьма - одна из наиболее мрачных, наиболее безотрадных на Сахалине.
        Быть может, ее обитатели произвели на вас не только неприятное, - отталкивающее впечатление?
        Милостивые государи, вы стоите рядом с человеческим горем. А горе надо слушать сердцем.
        Тогда вы услышите в этом "зверстве" много и человеческих мотивов, в "злобе" - много страдания, в "циничном" смехе - много отчаяния...
        По грязному двору кандальной тюрьмы мы переходим в "отделение исправляющихся".


Вольная тюрьма

        Люди на работах.
        В тюрьме остались только староста, "каморщики", то есть уборщики камер, парашечники, - вообще "чиновники", как их насмешливо называет каторга.
        Метут, скребут, чистят, прибирают.
        Везде белят.
        Из ельника делают очень живописные узоры и убирают ими стены.
        Ждут приезда начальства, - и, конечно, тогда тюрьма не будет иметь того вида, какой она имеет теперь в своем обычном, повседневном, будничном уборе.
        Вольная тюрьма, - и Корсаковская и всякая другая на Сахалине, - производит впечатление просто-напросто ночлежного дома.
        Очень плохого, очень грязного, где собираются самые подонки городской нищеты.
        Где никто не заботится ни о воздухе, ни о чистоте, ни о гигиене.
        Пришел, выспался - и ушел!
        - Пропади она пропадом!
        Грязные, тусклые окна пропускают мало света.
        Нары - посреди каждого "номера" - скатом на две стороны. Нары вдоль стен.
        Грязь - хоть ножом отскабливай. Мылом никаким не отмоешь.
        Когда моют полы, поднимают одну из половиц, и грязь просто-напросто стекает под пол.
        Мы застаем как раз такую картину.
        - Ах, свиньи, свиньи! - качает головой смотритель, словно в этом виноваты одни "свиньи".
        Пробую палкой, - палка чуть не на пол-аршина уходит в жидкую грязь в подполице.
        На этом-то болоте из грязи стоит тюрьма. Этими испарениями дышат люди.
        - Очень, очень скверная тюрьма! - подтверждает смотритель. - Теперь еще ничего, только сыро. А зимой - холод. Скверно, очень, очень скверно.
        Почти во всякой тюрьме, в каком-нибудь номере, вы непременно увидите скрипку. Она висит обыкновенно на передней стене, где висит все, что есть наиболее ценного у тюрьмы, - образ, лубочные картины, какие есть, лучшее платье. Около этой же стены стоит обыкновенно и отдельная, сравнительно чистая постель всегда "чисто" одетого в свое платье старосты.
        Скрипка - любимый инструмент каторги.
        Помню, я рассказал кому-то из каторжных ту сцену из "Мертвого дома", где Достоевский описывает, как загулявший каторжанин нанимает скрипача, и тот целый день ходит за ним и пищит на скрипке.
        Мой собеседник даже словно обрадовался.
        - Вот-вот, - для этого самого! Загуляет кто! Это господин, про которого вы изволите говорить, верно описал.
        - Да ведь он описывал давнишнее время.
        - Все одно, - и теперь-с. Скрипка - первая штука, ежели гулять. Веселый струмент.
        В одной из камер на стене висели самодельные картины одного из каторжных, Бабаева. Картины изображали скачущих верхами генералов.
        - А где сам художник?
        - На обвахте сидит. В одиночке содержится.
        - Вот что, я возьму одну картину, - на тебе рубль, передай Бабаеву. Ему, чай, на табачишко, на сахар нужно! - дал я нарочно, чтобы испытать, передаст ли человек деньги своему еще более страждущему товарищу.
        - Смотри же, передай!
        - Помилте!
        Деньги переданы не были.


Мастерские

        Корсаковские мастерские, - столярная, слесарная, токарная, сапожная, швальная, кузница, - работают недурно.
        И у господ служащих и... даже во Владивостоке, у многих можно видеть очень приличную мебель работы корсаковских мастерских.
        Мастерские расположены здесь же на тюремном дворе.
        Многие мастеровые в них и ночуют. Как-то легче на душе становится, когда после тюремной "оголтелости" и голой нищеты входишь в мастерские.
        Здесь хоть чуть-чуть да пахнет в воздухе достатком, у всякого есть хоть что-нибудь и лишнее.
        Люди имеют кое-какой посторонний заработишко, - по праздникам, во время, полагающееся для отдыха.
        У кого есть кроватишка, у кого хоть какое-нибудь лишнее тряпье.
        Да и лица не такие уж "каторжные", - труд все-таки кладет на них благородный, человеческий отпечаток.
        Труд подневольный, "барщина", - но если вы хотите видеть как может работать арестант, с какой охотой, как старательно он работает, если хоть чуть-чуть заинтересован в труде, - похвалите работу.
        - Отличные, мол, коты (арестантские башмаки). Видно, хороший мастер. Тонкую работу исполнять можешь.
        Доброе слово на каторге - редкость.
_______________
         Помню в п. Александровском меня приветствовал при встрече какой-то слегка подвыпивший поселенец.
        - Христос воскресе, барин!
        - Воистину воскресе!
        Поселенец снял шапку, поклонился в пояс, - нет, ниже, чем в пояс, рукой чуть не касаясь земли.
        - Поко-орнейше вас благодарю.
        - Да за что ты меня благодаришь-то, чудак-человек?
        - За хороший ответ. Больно ласково ответили.

        Доброе слово, непривычное, производит на каторжного больше впечатления, чем привычная розга.
        От похвалы лицо рабочего распустится в улыбку, - он непременно достанет из "укладки" и похвастается работою "на сторону".
        И что за тщательная, что за любовная работа! Подошва у другого, и та вся выстрочена какими-то рисунками.
        Не то, чтоб ему за это заплатили дороже, а любит он "свою" работу, старается над ней, отделывает сапог какой-нибудь, словно художник-ювелир гранит редкий, ему самому нравящийся бриллиант.
        И не даром люди, хорошо знающие каторгу, говорят, что, если бы ее хоть чуть-чуть заинтересовать материально в труде, каторга меньше давала бы лентяев, игроков, рецидивистов, - меньше народу падало бы в ней окончательно.
        Но довольно "философии".
        Перед нами опять - мрачная, "каторжная" картина.
        Молодой парень сколачивает большой, неуклюжий гроб. Другой, уже оконченный, стоит тут же на полу.
        - Покойники разве есть?
        - Нет. Да из лазарета присылали сказать: будут. Ну, и готовим.
        Парень со злостью заколачивает гвоздь.
        - Возись с чертями! Хороший, природный столяр был, у Файнера, в Киеве, мастеровым служил, может, изволите знать, первый магазин, - а теперь вот гроба сколачивай! Тфу!
        - А за что пришел?
        - В Киевском университете за убийство.
        - С грабежом?
        - С ним. Много награбили, держи карман шире!
        - А надолго?
        - Без срока.
        Неподалеку старичок в очках, низко нагнувшись, мастерит "коты", тщательно заколачивает гвоздики.
        - Давно здесь, дедушка?
        - Недавно, милостивый государь мой, - приветливо говорит он, - недавно.
        - А за что?
        - Старуху свою убил.
        - Жену?
        - Нет, так. Полюбовница была. Десять лет душа в душу выжили... И этакий грех вышел!
        - Что же случилось?
        - Сдурела, старая. В Феодосии мы жили, я хорошим мастером слыл, жил скромно, деньжонки имел. На них-то она и зарилась. "Умрет, мол, сам, все родные отберут! Отравлю да отравлю и деньгами воспользуюсь". А тут еще путаться с молодым начала. "Отравлю!" - да и все. Замечаю я. Живем, как два волка в клетке, друг на друга зубами щелкаем. Мне ее боязно, - того и гляди, отравит; она меня опасается, - потому видит, что замечаю. Так тяжко в те поры было, так тяжко... Не выдержал... убил.
        Каких, каких только драм здесь нет.


"Околоток"

        Корсаковский тюремный околоток, это - тот же лазарет по назначению, та же тюрьма по характеру.
        Околоток - это место, куда кладут не особенно тяжких больных, нуждающихся в отдыхе.
        Здесь же живут и "богодулы", богадельщики, старики и молодые, неспособные, вследствие болезни или увечья, к работе.
        В околотке только одно удобство - у всякого своя постель. Воздух такой же спертый и душный, как в тюрьме.
        Околотком заведует врач Сурминский, "старый сахалинский служака", про которого мне с восторгом говорил смотритель.
        - Вот это доктор, так доктор! Не нынешним, не молодым, чета! У него слабых арестантов не бывает почти, все полносильные, все годятся в работу. Пришел к нему арестант, жалуется, - "врешь!" Не то, что нынешние!
        О том, что это за доктор, вы можете составить себе понятие по следующему.
        Наш матрос с парохода "Ярославль" обварил себе в бане кипятком голову.
        Ожог был страшный: лицо, голова вся напоминала какую-то сплошную, бесформенную массу.
        Послали больного к доктору Сурминскому.
        - Пусть везут на пароход! У них на пароходе свой врач есть!
        И пришлось везти несчастного на пристань, ждать добрый час, пока вернется катер, везти больного в сильное волнение на зыбком, качающемся катере, версты за полторы от берега, на пароход.
        После этого станут понятными все рассказы, которые ходят в каторге про доктора Сурминского.
        В разговоре с ним меня очень удивило его нежное, почти любовное отношение к телесным наказаниям.
        - Взбрызнуть - и все.
        Словно о резеде какой-то шла речь.
        И он с таким смаком говорил это "взбрызнуть".
        Но Господь с ним! Займемся лучше тюремными типами.
        Вот чисто, даже щеголевато одетый пожилой человек.
        Он нарочно прожигает себе нёбо папиросой и растравляет рану, чтобы лежать в околотке.
        - Работать, что ли, не хочет?
        - Какое там! - смеются больные. - Старостой был в "номере", за воровство прогнали. Вот теперь и стыдно в "номер" глаза показать. То все спал на своей наре, а теперь пошел на общую. Был староста, "начальство", "чиновник", а теперь - такой же каторжный.
        Каторга смеется.
        Бедняга, видимо, сильно страдает от уязвленного самолюбия.
        - Ты что, старина?
        - Богодуль я, вашескородие! Ни к чему не способный человек!.. Всем и себе лишний. Так вот, живу только, паек ем!
        - А много лет-то?
        - Лет-то не так, чтоб уж очень много, да побоев многонько. Из бродяг я, еще в Сибири ходил бродяжить. Участь хотел переменить. Споймали, так били, - сейчас отдает. Ни лечь ни встать. Нутра, должно уж, у меня нет. Тяжко здесь сидеть-то, ох, как тяжко! Ну, да теперь уж недолго осталось... Теперь недолго...
        - Срок скоро кончается?
        - Нет. Помру.
        Рядом хроник-чахоточный.
        - На ту бы сторону мне. Я б и поправился...
        - А ведь ему ужасно в этом воздухе быть, доктор?
        - Да... да... Ну, да что ж делать!


Женская тюрьма

        Она невелика.
        Всего один "номер", человек на десять. Женщины ведь отбывают на Сахалине особую каторгу: их отдают в "сожительницы" поселенцам.
        В тюрьме сидят только состоящие под следствием.
        При нашем появлении с нар встают две.
        Одна - старуха-черкешенка, убийца-рецидивистка, ни звука не понимающая по-русски.
        Другая - молодая женщина. Крестьянка Вятской губернии. Попала в каторгу за то, что подговорила кума убить мужа.
        - Почему же?
        - Неволей меня за него отдали. А кума-то я любила. Думала, вместе в каторгу пойдем. Ан его в одно место, а меня в другое.
        Здесь она совершила редкое на Сахалине преступление.
        С оружием в руках защищала своего "сожителя".
        Он поссорился с поселенцами. На него кинулось девять человек, начали бить.
        Тогда она бросилась в хату, схватила ружье и выстрелила в первого попавшегося из нападавших.
        - Что ж ты полюбила его, что ли, сожителя?
        - Известно, полюбила. Ежели бы не полюбила, разве стала бы его собой защищать, - чай, меня могли убить... Хороший человек; думала, век с ним проживем, а теперь на-тко...
        Она утирает набежавшие слезы и принимается тихо, беззвучно рыдать.
        - Ничего ей не будет, - успокаивает меня смотритель. - Осудят, отдадут на дальнее поселение опять к какому-нибудь поселенцу в сожительницы... Женщины у нас, на Сахалине, безнаказанны.
        Действительно, с одной стороны - как будто безнаказанность.
        Но какое наказание можно придумать тяжелее этой "отдачи" другому, отдачи женщины, полюбившей сильно, горячо, готовой жертвовать своей жизнью.
        Не пахнуло ли чем-то затхлым, тяжелым на вас? Отжитым временем? Крепостным правом, когда так спокойно "отдавали", играя чужой жизнью и сердцем?
        Изо всех тюрем, которые мы только что обошли с вами, эта маленькая производит самое тяжелое впечатление.


Карцеры

        Сыро, тяжелый, зловонный, невыносимый воздух, но довольно светло.
        Таково общее впечатление корсаковских одиночных карцеров при гауптвахте.
        Здесь содержатся одиночные подследственные и наиболее провинившиеся каторжные.
        Вот - Авдеев.
        Юноша, с неприятным лицом, отталкивающим взглядом.
        Необыкновенно циничный.
        Он производит впечатление волчонка, затравленного и злобного.
        Словно для дополнения сходства, он постоянно стоит около окошечка в двери и грызет дерево. Отгрыз уж порядочно, как будто точит зубы.
        Авдееву теперь около девятнадцати лет, а в пятнадцать он был уже признан неисправимым преступником.
        Авдеев приговорен к вечной каторге.
        В четырнадцать лет он совершил тягчайшее преступление: убил отца и мать.
_______________
         Убийство в Воронеже.

        - За что же ты их убил?
        - За что убивают? За деньги!
        Его коротенькая жизнь - целый роман.
        Его незаконный отец - офицер. Мать - пленная турчанка.
        Отец сошелся с ней во время последней войны и привез, вместе с прижитым ребенком, в Россию.
        Ни отец ни мать не любили этого несчастного малыша.
        Довольно состоятельные люди, они совсем забросили ребенка. Авдеев еле умеет читать.
        - Известно, если бы хорошо со мной обращались, - не зарезал бы!
        О своем преступлении Авдеев говорит спокойно, хладнокровно, цинично.
        - Деньги были хорошие, - тридцать тысяч. Удрал бы за границу, - и все! Да нет, пьянствовать начал! Известно, мал был, глуп еще!
        В каторге Авдеев выходит из карцера, чтобы лечь на кобылу, под розги, - и встает с кобылы, чтоб сесть в карцер.
        Он упорно отказывался работать. Пробовал бежать, - поймали.
        За время каторги он успел получить 500 - 600 розог.
        И об этом говорит так же спокойно, хладнокровно и цинично.
        - Да почему же ты отказываешься работать?
        - А так! Не хочу - и не стану.
        - Да ведь что же впереди? Задерут!
        - Задрать не смеют.
        - Да ведь больно?
        - Больно, - терпеть нужно.
        - Неужели же это лучше, чем работать?
        - Известно, лучше. Отдерут, - да перестанут. А работа-то с утра до ночи, каждый день.
        - Ну, а в карцере сидеть разве приятно?
        - Ничего! Сидят люди!.. А только я вам прямо говорю: работать не буду! Положите, дерите хоть до смерти, - не буду!
        Он производит тяжелое впечатление.
        На меня лично он произвел впечатление "задерганной лошади".
        Лошадь, которую сильно дергали и нахлестывали, которая остановилась и упрямо ни за что не сделает ни шагу вперед, как бы ее ни били.
        В таких случаях мало-мальски опытные кучера дают лошади просто немного передохнуть.
        И мне кажется, что хорошая доза бромистого калия оказала бы куда большее действие, чем розги, на этого болезненно-раздраженного, со взвинченными нервами, отвратительного и глубоко несчастного юношу.
        Рядом с ним - бывалый каторжник Бабаев.
        Армянин Эриванской губернии.
        С симпатичным лицом, на котором во время разговора играет добрая, заискивающая, вкрадчивая улыбка.
        Маслянистые глаза, вечно как будто покрытые влагой.
        Мягкий, приятный голос.
        Он говорит так мягко, нежно, вкрадчиво.
        Бабаев не лишен артистической жилки.
        Он очень любит рисовать и постоянно рисует одно и то же: генералов с "грудью колесом", которые скачут на конях тоже с "грудью колесом". Этими картинками увешана вся его камера.
        Самый лучший подарок для него - ящик с красками.
        Тогда в его глазах светится столько счастья...
        Его специальность - убивать товарищей.
        Во вновь прибывшей партии он высматривает новичков с деньгами и соблазняет бежать.
        Описывает ужасы каторги и легкость бегства.
        Обещает достать паспорт и быть преданным товарищем.
        И нет ничего удивительного, что новички верят доброму, ласковому тону его голоса, вкрадчивой улыбке, такому симпатичному лицу.
        Где-нибудь в глухой тайге он убивает товарища, отбирает деньги и возвращается в тюрьму.
        На эти деньги он живет, лакомится, покупает себе краски и рисует свои любимые картинки.
        Каторга обвиняет его в шести убийствах. Официально он обвиняется в двух.
        Погоня, отправленная ему вдогонку при последнем бегстве, - они бежали втроем, - наткнулась сначала на один труп, потом - на другой, - и по этому страшному следу добралась до Бабаева.
        Вот человек, "приговоренный к жизни".
        Следствие о нем тянется, по сахалинскому обычаю, несколько лет; и самая страшная для него минута, это - когда следствие кончится и его переведут из одиночного заключения в общую тюрьму.
        Об этой минуте он боится и подумать.
        Арестанты его убьют.
        О Боже! Что это за жалкое, за презренное существование, которое он влачит и которое он предпочитает смерти.
        Вечная мысль о мести со стороны арестантов развила у него манию преследования.
        Он никуда не выходит из карцера, отказывается даже от прогулок.
        Он боится выйти даже в сопровождении солдат.
        - Бросится кто-нибудь и убьет.
        И когда он говорит это, он бледнеет, судороги пробегают по лицу, а глаза полны такого страха, словно над ним уж занесен нож.
        Такое выражение лица, вероятно, бывает у человека, когда он лежит уже на земле и ждет смертельного удара.
        Он, вероятно, сойдет с ума от этой мысли, - и... это, быть может, будет лучше для него.
        Лучше безумие, чем это сознание, вечный трепет, вечная дрожь.


"Исправился"

        - Хе-хе! Это - человек, которого лишили невинности, - сказал мне о нем один из сахалинских чиновников.
        Человек, с которым случилось это странное происшествие, - Балад-Адаш, горец, осужденный за убийство.
        Человек феноменальной силы, вероятно, когда-то такой же отваги, решительный и гордый.
        Он был "нетерпим на каторге".
        Он не отказывался работать, но если ему или кому-нибудь из его товарищей назначали работу "не по правилам", он протестовал тем, что бросал работать.
        Он был вежлив и почтителен, но, если его ругали, он повертывался и уходил.
        Если ему делали замечание "зря, не за дело", он возражал.
        - Ему слово, а он - десять.
        Он был прямо помешан на справедливости. И водворял ее всюду, как мог.
        - Словно не мы его, а он нас исправлять сюда приехал! - обиженно рассказывал мне о нем чиновник.
        К тому же "пороться" за свои дерзости Балад-Адаш не давался.
        - Его на "кобылу" класть, а он драться. "Не позволяем меня розгам трогать! Себе, другим, каким попало, резать будем! Не трогай лучше!" - кричит. Что с ним поделаешь?!
        - Связать бы да выдрать хорошенько! - перебил кто-то, присутствовавший при разговоре.
        - Покорнейше благодарю. Сегодня его свяжешь и выдерешь, а завтра он тебе нож в бок. С этими кавказцами шутки плохи.
        В это время на Корсаковский округ налетел, - именно не приехал, а налетел, - новый смотритель поселений Бестужев.
        Человек вида энергичного, силы колоссальной, нрава крутого, образа мыслей решительного: "Какие там суды? В морду, - да и все".
        К нему-то и отправили для "укрощения" Балад-Адаша.
        Отправили с ответственным предупреждением, что это за экземпляр.
        Весь округ ждал.
        - Что выйдет?
        Но пусть об этом рассказывает сам энергичный смотритель.
        - Выхожу из канцелярии. Смотрю, стоит среди арестантов тип этакий. Поза свободная, взгляд смелый, дерзкий. Глядит, шапки не ломает. И все, сколько здесь было народу, уставились: "Что, мол, будет? Кто кого?" Самолюбие заговорило. Подхожу. "Ты что, мол, такой сякой, шапки не снимаешь? А? Шапку долой!" Да как развернусь, - с ног!
_______________
         Балад-Адаш знал, что его прислали для "укрощения".

        Балад-Адаш моментально вскочил с земли, "осатанел", кинулся на смотрителя: "Ты драться?"
        Я развернулся - два. С ног долой, кровь, без чувств унесли.
        Поединок был кончен. Балад-Адаш укрощен.
        - Думали потом, что он его зарежет. Нет, ничего, обошелся, - рассказывали мне другие чиновники.
        - Плакал Баладка в те поры шибко. Сколько дней ни с кем не говорил. Молчал, - рассказывали мне арестанты.
        Я видел Балад-Адаша. Познакомился с ним.
        Балад-Адаш, действительно, исправился.
        Его можно ругать, бить. Он дается сечь, сколько угодно, и ему частенько приходится испытывать это удовольствие: пьяница, вор, лгун, мошенник, доносчик; нет гадости, гнусности, на которую не был бы способен этот "потерявший невинность" человек.
        Лентяй, - только и старается, как бы свалить свою работу на других.
        Он пользуется презрением всей каторги и принадлежит к "хамам" - людям совсем уж без всякой совести, самому презренному классу даже среди этих "подонков человечества".
        Я спрашивал его, между прочим, и об "укрощении".
        Балад-Адаш чуть-чуть было нахмурился, но сейчас же улыбнулся во весь рот, словно вспоминая о чем-то очень курьезном, и сказал, махнув рукой:
        - Сильно мене мордам бил! Шибко бил!
        Таков Балад-Адаш и его исправление.


Два одессита

        Одесса дала Корсаковской тюрьме двух представителей.
        Верблинского и Шапошникова.
        Трудно представить две большие противоположности.
        Верблинский и Шапошников, это - два полюса каторги.
        Если собрать все, что в каторге есть худшего, подлого, низкого, эта квинтэссенция каторги и будет Верблинский.
        С ним я познакомился на гауптвахте, где Верблинский содержится по подозрению в убийстве, с целью грабежа, двух японцев.
        Верблинский клянется и божится, что он не убивал. Он был свидетелем убийства, при нем убивали, он получил свою часть за молчание, но он не убивал.
        И ему можно поверить.
        Нет той гнусности, на которую не был бы способен Верблинский. Он может зарезать сонного, убить связанного, задушить ребенка, больную женщину, беспомощного старика. Но напасть на двоих с целью грабежа - на это Верблинский не способен.
        - Помилуйте! - горячо протестует он. - Зачем я стану убивать? Когда я природный жулик, природный карманник! Вы всю Россию насквозь пройдите, спросите: может ли карманник человека убить? Да вам всякий в глаза расхохочется! Стану я японцев убивать!
        - Имеешь, значит, свою "специальность"?
        - Так точно. Специальность. Вы в Одессе изволили бывать? Адвоката, - Верблинский называет фамилию когда-то довольно известного на юге адвоката, - знаете? Вы у него извольте спросить. Он меня в 82-м году защищал, - в Елисаветграде у генеральши К. восемнадцать тысяч денег, две енотовые шубы, жемчуг взял. Восемьсот рублей за защиту заплатил. Вы у него спросите, что Верблинский за человек, - он вам скажет! Да я у кого угодно, что угодно, когда угодно возьму. Дозвольте, я у вас сейчас из кармана что угодно выйму, - и не заметите. В Киеве, на 900-летие крещения Руси, у князя К., - может, изволили слышать, - крупная кража была. Тоже моих рук дело!
        В тоне Верблинского слышится гордость.
        - И вдруг я стану каких-то там японцев убивать! Руки марать, - отродясь не марал. Да я захотел бы что взять, я и без убийства бы взял. Кого угодно проведу и выведу. Так бы подвел, сами бы отдали. Ведь вот здесь в одиночке меня держат, - а захотел я им доказать, что Верблинский может, и доказал!
        Верблинский объявил, что знает, у кого заложена взятая у японцев пушнина, - собольи шкурки, - но для того, чтобы ее выкупить, нужно пятьдесят два рубля и "верного человека", с которым бы можно было послать деньги к закладчику.
        Смотритель поселений господин Глинка, производивший следствие по этому делу, поверил Верблинскому и согласился дать пятьдесят два рубля.
        - Сами и в конверт заклейте!
        Господин Глинка сам и в конверт заклеил.
        Верблинский сделал на конверте какие-то условные арестантские знаки.
        - Теперь позвольте мне верного человека, которого бы можно послать, потому по начальству я объявлять не могу.
        Ему дали какого-то бурята. Верблинский поговорил с ним наедине, дал ему адрес, сказал, как нужно постучаться в дверь, что сказать.
        - Смотри, конверт не потеряй!
        И Верблинский сам засунул буряту конверт за пазуху.
        - Выходим мы с гауптвахты, - рассказывал мне об этом господин Глинка, - взяло меня сомнение. "Дай, - думаю, - распечатаю конверт". "Нет, - думаю, - распечатаю, тот узнает, пушнины не даст". Или распечатать, или нет? В конце концов не выдержал, - распечатал.
        В конверте оказалась бумага. Верблинский успел "передернуть", "сделать вольт" и подменил конверт.
        Бросились сейчас же его обыскивать: сорок два рубля нашли, а десять так и пропали, как в воду канули.
        - За труды себе оставил! - нагло улыбается Верблинский. - За науку! Этакого маху дали! А! Я и штуку-то нарочно подстроил. Мне не деньги нужны были, а доказать хотелось, что я, в клетке, взаперти, в одиночке сидючи, их проведу и выведу. И вдруг я этакую глупость сделаю, - людей резать начну!
        - Да ты видел, как резали?
        - Так точно. Видел. Я сторожем поблизости был. Меня позвали, чтоб участвовал. Потому иначе донести бы мог. При мне их и кончали.
        - Сонных?
        - Одного, чей труп нашли, - сонного. А другой, которого не нашли, - он в тайге зарыт, - тот проснулся. Метался очень. Его уже в сознаньи зарезали.
        - Отчего же ты не открыл убийц? Ведь самому отвечать придется?
        - Помилуйте! Разве вы каторжных порядков не знаете? Нешто я могу открыть? Убьют меня за это.
        Верблинский - одессит. В Одессе он имел галантерейную лавку.
        - Для отвода глаз, разумеется! - поясняет он. - Я, как докладываю, по карманной части. Или так, - из домов случалось хорошие деньги брать.
        Он не говорит "красть". Он "брал" деньги.
        - И много раз судился?
        - Раз двадцать.
        - Все под своей фамилией?
        - Под разными. У меня имен-то что было! Здесь даже, когда взяли, два паспорта подложных нашли, - на всякий случай, думал, - уйду.
        Это - человек, прошедший огонь, воду и медные трубы. Все тюрьмы и остроги России он знает как какой-нибудь турист первоклассные отели Европы. И говорит о них, как об отелях.
        - Там сыровато... Там будет посуше. В харьковском централе пища неважная, очень стол плох. В московском кормят лучше - и жить удобнее. Там водка - дорога, там - подешевле.
        На Сахалин Верблинский попал за гнусное преступление: он добился силой того, чего обыкновенно добиваются любовью.
        Его судили в Киеве.
        - Ни то, чтоб она уж очень мне нравилась, - а так недурна была!
        В его наружности, - типичной наружности бывалого, "прожженного" жулика, в его глазах, хитрых, злых, воровских и бесстыдных, - светится душонка низкая, подлая, гнусная.

__________

        Шапошников - тоже одессит.
        В 87 или 88-м году судился в Одессе за участие в шайке грабителей под предводительством знаменитого Чумака. Где-то в окрестностях, около Выгоды, они зарезали купца.
        Попав на каторгу, Шапошников вдруг преобразился.
        Вид ли чужих страданий и горя так подействовал, - но Шапошников буквально отрекся от себя и из отчаянного головореза превратился в самоотверженного, бескорыстного защитника всех страждущих и угнетенных, сделался "адвокатом за каторгу"...
        Как и большинство каторжных, попав на Сахалин, он прямо-таки "помешался на справедливости".
        Не терпел, не мог видеть равнодушно малейшего проявления несправедливости. Обличал смело, решительно, ни перед кем и ни перед чем не останавливаясь и не труся.
        Его драли, а он, даже лежа на кобыле, кричал:
        - А все-таки вы с таким-то поступили нехорошо! Нас наказывать сюда прислали, а не мучить. Нас из-за справедливости и сослали. А вы же несправедливости делаете.
        - Тысяч пять или шесть розог в свою жизнь получил. Вот какой характерец был! - рассказывал мне смотритель.
        Как вдруг Шапошников сошел с ума.
        Начал нести какую-то околесицу чушь, делать несуразные поступки. Его отправили в лазарет, подержали и, как "тихого помешанного", выпустили.
        С тех пор Шапошников считается "дурачком", - его не наказывают и на все его проделки смотрят, как на выходки безумного.
        Но Шапошников далеко не "дурачок".
        Он просто переменил тактику.
        - На кобылу устал ложиться! - как объясняет он.
        Понял, что плетью обуха не перешибешь, - и продолжает прежнее дело, но в иной форме.
        Он тот же искренний, самоотверженный и преданный друг каторги.
        Как "дурачок", он освобожден от работ и обязан только убирать камеру.
        Но Шапошников все-таки ходит на работы и притом наиболее тяжкие.
        Увидав, что кто-нибудь измучился, устал, не может справиться со слишком большим "уроком", Шапошников молча подходит, берет топор и принимается за работу.
        Но беда, если каторжник, по большей части новичок, скажет по незнанию:
        - Спасибо!
        Шапошников моментально бросит топор, плюнет и убежит.
        Бог его знает, чем питается Шапошников.
        У него вечно кто-нибудь "на хлебах из милости".
        Он вечно носит хлеб какому-нибудь проигравшему свой паек, с голоду умирающему "жигану".
        И тоже не дай Бог, если тот его поблагодарит.
        Шапошников бросит хлеб на пол, плюнет своему "обидчику" в лицо и уйдет.
        Он требует, чтобы его жертвы принимались так же молча, как он их делает.
        Придет, молча положит хлеб и молча стоит, пока человек не съест.
        Словно ему доставляет величайшее удовольствие смотреть, как другой ест.
        Если, - что бывает страшно редко, - Шапошникову удается как-нибудь раздобыть деньжонок, он непременно выкупает какого-нибудь несчастного, совсем опутанного тюремными ростовщиками-татарами.
        Свое заступничество за каторгу, свою обличительную деятельность Шапошников продолжает по-прежнему, но уже прикрывает ее шутовской формой, маской дурачества.
        Он обличает уже не начальство, а каторгу.
        - Ну, что же вы? - кричит он, когда каторга на вопрос начальства: "Не имеет ли кто претензий?" сурово и угрюмо молчит, - что ж примолкли, черти! Орали, орали, будто "баланда" плоха, "чалдон", мол, мясо дрянное кладет, такой, дескать, "баландой" только ноги мыть, а не людей кормить, - а теперь притихли! Вы уж извините их! - обращается он к начальству. - Орали без вас здорово. А теперь, видно, баландой ноги помыли, попростудились и поохрипли! Вы уж с них не взыщите, что молчат.
_______________
         Арестантское название похлебки. "Чалдон" - прозвище, данное каторгой смотрителю.

        Или такая сцена.
        - Не имеет ли кто претензий? - спрашивает зашедший в тюрьму смотритель.
        - Я имею! - выступает вперед Шапошников.
        - Что такое?
        - Накажите вы, ваше высокоблагородие, этих негодяев! - указывает Шапошников на каторгу. - Явите такую начальническую милость. Прикажите их перепороть. Житья от них нет! Ни днем ни ночью спокоя. Орут, галдят! А чего галдят? Хлеб, вишь, сыр. Врут, подлецы! Первый сорт хлеб! - Шапошников вынимает кусок, действительно, сырого хлеба, выданного в тот день арестантам, и тычет в него пальцем. - Мягкий хлеб! отличный! Я из этого хлеба каких фигур налепил! Чудо! А они, вишь, есть его не могут. Свиньи!
        Особенно не любит этого "дурака" доктор Сурминский, в свою очередь, нелюбимый каторгой за его черствость, сухость, недружелюбное отношение к арестантам.
        - Ваше высокоблагородие, - обращается к нему Шапошников в тех редких случаях, когда господин Сурминский обходит камеры, - и охота вам ножки свои утруждать, к этим идолам ходить! Стоят ли они этого? Они вас доктором Водичкой зовут, врут про вас, будто вы только водой их и лечите, а вы об них, негодяях, заботитесь, к ним ходите. Плюньте вы на них, на бестий.
        - Пошел прочь! - шипит доктор.
        Выходит ли что-нибудь из этих протестов? Но каторга довольна хоть тем, что ее обиды не остаются без протеста.
        И стонать при боли - облегчение.
        Я много говорил с Шапошниковым.
        Это - не старый еще человек, которого преждевременно состарили горе и страданья, свои и чужие.
        Он получил небольшое образование, прошел два класса реального училища, но кое-что читал и, право, показался мне куда интеллигентнее многих сахалинских чиновников.
        Среди чудаческих выходок, он много сказал и горького и дельного.
        - Меня здесь полоумным считают! - улыбнулся он. - Ополоумеешь! Утром встану, ищу голову, - где голова? Нет головы! А голова в грязи валяется! Ха-ха-ха!.. Голову иной раз теряешь, это верно. Да и трудно не потерять. Кругом что?! Грязь, горе, срадания, нищета, разврат, отчаяние. Тут потеряешься. Трудно человеку против течения плыть. Шибко трудно! Тонет человек, - а как тонет, тут его всякий по башке и норовит стукнуть. Тонущего-то ведь можно. Он не ударит, - у него руки другим заняты, он барахтается. Ха-ха-ха! По башке его, по маковке! А утонет человек совсем, - говорят: "Мерзавец!" Не мерзавец, а утонувший совсем человек. Вы в городе Париже изволили бывать?
        - Был.
        - Ну, вот я в книжках читал, - не помню, чьего сочинения, - дом там есть, "Моргой" прозывается, где утопленников из реки кладут. Вот наша казарма и есть "Морга". Иду я, - гляжу, а направо, налево, на нарах, опухшие трупы утонувших лежат. Воняет от них! Разложились, ничего похожего на человека не осталось, - и не разберешь, какая у него раньше морда была! А видать, что человек был! Они говорят: "Мерзавцы", - не мерзавцы, а утопленники. Видит только это не всякий, а тот, кто по ночам не спит. Днем-то свои, а по ночам чужие думы думает. Чужие болячки у него болят. А вы знаете, барин, кто по ночам не спит?
        - Ну?
        - Я да мышка, а потому всему разговору крышка!
        И Шапошников запел петухом и запрыгал на одной ножке.
        Такие странные, бесконечно симпатичные типы создает каторга наряду с Верблинскими.
        К сожалению, редки только эти типы, очень редки.
        Так же редки, как хорошие люди на свете.


Убийцы

(Супружеская чета)

        - Душка, а не выпила ли бы ты чайку? Я бы принес.
        - Да присядь ты, милый, хоть на минутку. Устал!
        - И, что ты, душка? Серьезно, я бы принес.
        Такие разговоры слышатся за стеной целый день.
        Мои квартирные хозяева, ссыльно-каторжные Пищиковы, - преинтересная парочка.
        Он - Отелло. В некотором роде, даже литературная знаменитость. Герой рассказа Г. И. Успенского - "Один на один". Преступник-палач, о котором говорила вся Россия.
        Его дело - отголосок последней войны. Его жертва была, как и многие в то время, влюблена в пленного турка. Он, ее давнишний друг, добровольно принял на себя из дружбы роль postillon d'amour. Носил записки, помогал сближению. Мало-помалу они на этой почве сблизились, больше узнали друг друга... Он полюбил ту, которой помогал пользоваться любовью другого. Она полюбила его. Турок был забыт, - уехал к себе на родину. Они повенчались, лет шесть прожили мирно и счастливо. Он был уже отцом четверых детей. Она готовилась вскоре подарить ему пятого.
        Как вдруг в нем проснулась ревность к прошлому.
        Этот турок мимолетный гость ее сердца, забытый, исчезнувший с горизонта, - призраком встал между ними.
        Мысль о том, что она делила свои ласки с другим, терзала, мучила, жгла его душу.
        Ужасные, мучительные подозрения вставали в расстроенном воображении.
        Подозрение, что она любит "того". Что, лаская его, она думает о другом.
        Что дети, - его дети, - рождены с мыслью о другом.
        Эта страшная, эта патологическая душевная драма закончилась страшной же казнью "виновной".
        Пищиков привязал свою жену к кровати и засек ее нагайкой до смерти. Мучился сам и наслаждался ее мучениями. Истязание длилось несколько часов... А она... Она целовала в это время его руки.
        Любила ли она его так, что даже муки готова была принять от него с благодарностью? Или прощение себе молила в эти страшные минуты, - прощения за те душевные пытки, невольной виновницей которых была она...
        Таков он - Пищиков. Он осужден в вечную каторгу, но, за скидкой по манифестам, ему осталось теперь четыре года.
        Она, - теперешняя жена Пищикова, - тоже "вдова по собственной вине".
        Ее процесс, хоть не столь громкий, обошел в свое время все газеты.
        Она - бывшая актриса, убила своего мужа, полковника, вместе с другом дома, и спрятала в укромном месте. Труп был найден, преступление раскрыто, ей пришлось идти в каторгу на долгий срок.
        "Шаронихе", как ее звали на каторге, пришлось вытерпеть немалую борьбу, прежде чем удалось отстоять свою независимость, спастись от общей участи всех ссыльно-каторжных женщин.
        Первым долгом на Сахалине ее, бойкую, неглупую, довольно интеллигентную женщину, облюбовал один из сахалинских чиновников и взял к себе в "кухарки", - со всеми правами и преимуществами, на Сахалине в таких случаях кухаркам предоставляемыми.
        Но "Шарониха" сразу запротестовала.
        - Или "кухаркой", или "сударкой", - а смешивать два эти ремесла есть тьма охотниц, - я не из их числа".
        И протестовала так громко, энергично, настойчиво, что ее пришлось оставить в покое.
        Тут она познакомилась с Пищиковым; они полюбили друг друга, - и пара убийц повенчалась.
        Пара убийц... Как странно звучит это название, когда приходится говорить об этой милой, бесконечно симпатичной, душа в душу живущей, славной парочке.
        Их прошлое кажется клеветой на них.
        - Не может этого быть! Не может быть, чтобы этот нежный супруг, который двух слов не может сказать жене, чтобы не прибавить третьего - ласкового, чтобы он мог быть палачом. Не может быть, чтобы эти вечно работающие, честные, трудовые руки были обагрены убийством мужа!
        Крепко схватившись друг за друга, они выплыли в этом океане грязи, который зовется каторгой, выплыли и спасли друг друга.
        Не отсюда ли эта взаимная, трогательная нежность?
        Он служил смотрителем маяка и в канцелярии начальника округа, - он правая рука начальника, знает и отлично, добросовестно, старательно ведет все дела.
        Он, как я уже говорил, добрый, славный муж, удивительно кроткий, находящийся даже немножко под башмаком у своей энергичной жены.
        Ничто не напоминает в нем прежнего Отелло, Отелло-палача.
        Только раз в нем проснулась старая болезнь - ревность.
        Его жена до сих пор вспоминает об этом с ужасом.
        Он достал бритву, наточил, заперся и... сбрил свою огромную, окладистую бороду и усы.
        "Страшно было взглянуть на него!"
        - И не подходи ко мне после этого! - объявила госпожа Пищикова.
        Он долго просил прощения и ходил с виноватым видом. Больше он уже не ревновал.
        Она... Нет минуты, когда бы она не была чем-нибудь занята. То солит сельди, то делает на продажу искусственные цветы, работает в своем отличном, прямо образцовом огороде, шьет платья корсаковской "интеллигенции".
        И берет... один рубль "за фасон".
        - Что так дешево? - изумился я. - Да ведь это даром! Вы бы хоть два!
        Она даже замахала в испуге руками.
        - Что вы? Что вы?! Ведь ему осталось еще четыре года каторги. Четыре года над ним все могут сделать! На меня рассердятся, а на нем выместят. Нет! Нет! Что вы?! Что вы?!
        Надо видеть, как говорит о своем муже эта женщина, слышать, как дрожит ее голос, когда она вспоминает, что ему осталось еще четыре года каторги... сколько любви, тревоги, боязни за любимого человека слышится в ее голосе.
        Я познакомился с ней еще на пароходе. Она возвращалась из Владивостока, где ей делали трудную операцию, опасную для жизни.
        Едва корсаковский катер пристал к пароходу, на трап первым взбежал мужчина с огромной бородой, - ее муж.
        Они буквально замерли в объятиях друг друга. Несколько минут стояли так.
        - Милый!
        - Дорогая! - слышалось сквозь тихие всхлипывания.
        У обоих ручьем текли слезы.
        Вспоминают ли они о прошлом?
        И он и она время от времени запивают.
        Может быть, это - дань, которую они платят совести?
        Совесть ведь "берет" и водкой...


Гребенюк и его хозяйство

        Бродя по Корсаковской "слободке", вы непременно обратите внимание на маленький домик, удивительно чистенький, аккуратно сделанный, щеголеватый: имеется даже терраса.
        Во дворе этого дома вы вечно увидите кого-нибудь за работой.
        Или пожилая женщина задает корм "чушкам", или высокий, сгорбленный, болезненного вида мужик что-нибудь рубит, строгает, пилит.
        Пол, как стол, - чистоты невероятной. От двери к лавке положена дорожка.
        На окнах - пышно разрослась герань.
        Стены, потолок, - все это тщательно выскоблено, вычищено, выстрогано.
        Каждое выстроганное бревнышко по карнизу обведено бордюрчиком.
        В этом маленьком домике я провел несколько хороших часов. Здесь я отдыхал душой от "сахалинского смрада", от сахалинского бездомовья, повального разорения, каторжной оголтелости. Здесь дышалось легко. От всего веяло трудом, любовью к труду, маленьким, скромным достатком.
        Когда вы не знаете, куда в этом вылощенном домике деть окурок, - Гребенюк идет к резному ящику и, бережно, словно драгоценность какую-то, не без гордости несет оттуда фаянсовую пепельницу.
        - У нас и это есть. Сам-то я не занимаюсь, - ну, а придет кто, все-таки надоть!
        К своему дому, к своему хозяйству Гребенюк относится чрезвычайно любовно.
        - Ведь я здесь каждое бревнышко по имени-отчеству знаю! - с доброй улыбкой, с какой-то прямо нежностью оглядывается он кругом. - Каждое сам в тайге выискал, вырубил, своими руками сюда притащил. Сам каждое прилаживал, - по праздникам, а то в обеденное время бегал сюда - работал.
        И вы видите, что ему, действительно, знакомо и дорого каждое бревнышко. С каждым соединено воспоминание о том, как он, Гребенюк, "человеком делался".
        Гребенюк - мастер на все руки и работает от зари до зари, "не покладая рук"!
        Он и цирюльник, и плотник, и столяр, - всему этому выучился в каторге, - имеет огород, разводит "чушек".
        - Курей тоже много есть. Баба за ними ходит. Овец две пары.
        Гребенюк еще каторжный. За хорошее поведение ему разрешено жить вне тюрьмы, на вольной квартире. На тюрьму он "исполняет урок": столярничает несколько часов в сутки, а остальное время работает на себя.
        - Скоро и каторге конец: на двадцать я был осужден: с манифестами да с сокращениями - через четыре месяца и совсем конец. Выйду в поселенцы, тогда уж только на свой дом стану работать.
        Не в пример прочим, Гребенюку "выдана сожительница", несмотря на то, что он еще каторжный и на такую роскошь не имеет права.
        Пожилая женщина пришла "за мужа", то есть за убийство мужа; она гораздо старше Гребенюка, некрасивая.
        - Ну, да я ее уважаю, и она меня уважает. Хорошо живем, нечего Бога гневить!
        Это, действительно, сожительство, скорее основанное на взаимном уважении, чем на чем-нибудь другом. Гребенюк ее взял за старательность, за хозяйственность. Она в работе не уступает самому Гребенюку.
        Гребенюк попал в каторгу "со службы".
        - По подозрению осужден? - задал я ему обычный сахалинский вопрос.
        Гребенюк помолчал, подумал.
        - Нет, уж если вы, барин, так до всего доходите, так вам правду нужно говорить. За убийство я пришел. Барина мы убили... С денщиком мы его порешили.
        - С целью грабежа?
        - Нет. Из-за лютости. Лют был покойник, - ах, как лют. Бил так, - у меня и до сих пор его побои болят. Нутро все отшиб, - так бил. За кучера я у него был, лошади у него хорошие были. В ногах я у него сколько раз валялся, сапоги целовал: "Отпустите вы меня, барин, ежели я такой дурной и никак на вас угодить не могу". - "Разве я, - говорит, - тебя держу, тебя лошади держат". От природы у меня эта склонность была, - за лошадьми ходить. Лошади у меня завсегда в порядке были... Да шибко вот бил, покойник! И теперь вспомнить, - мутит. Тяжко!
        - Было это в восемьдесят пятом году, двадцать девятого сентября, в городе Меджибоже, Подольской губернии, - может, изволите знать? Барин был с денщиком в Киеве, а я при лошадях оставался. Приезжает барин домой и сейчас в конюшню. Заместо того, чтобы как следует сказать: "Здравствуй, мол, дьявол!" или что, - прямо на меня. "Это что, - говорит, - ты мне, подлец этакий, над лошадьми сделал? А? Совсем худые стоят лошади! Что над ними, подлая твоя душа, сделал?" А у лошадей без его мыт был. Я ему докладаю: "Помилуйте, барин, лошади мытились, оттого и с тела спали. Я вам об этом, сами изволите знать, телеграмму бил!" - "Врешь, - кричит, - подлец! Овес крал!" Да меня наотмашь. А у меня в те поры ухо шибко болело. Я это ладонью ухо-то закрываю, а он, нет, чтобы по другому бить, - а руку мою отдирает, и все по больному-то, по больному. Свету не взвидел. Вижу, нет моей моченьки жить. Я и говорю денщику: "Беспременно нам его убить надо. Потому, либо нам, либо ему, а кому-нибудь да не жить". А он мне: "Я и сам об этом тебе сказать хотел". Так и сговорились. В тот же вечер и кончили.
        Гребенюк помолчал, собрался с воспоминаниями:
        - Было так часов в одиннадцать. Я на кухне сидел, ждал. А денщик к нему пошел посмотреть, "спит ли, нет ли?" Приходит, говорит: "Можно, спит!" Выпили мы бутылку наливки для куражу, - денщик с вечера припас, - разулись, чтобы не слыхать было, и пошли... В спальне у него завсегда ночник так вот горел, а так он лежал. Не видать. Руки у него на грудях. Спит. "Валяй, мол". Кинулись мы к нему. Денщик-то, Царенко, его сгрудил, а я петлю на шею захлестнул да и удавил.
        - Сразу?
        - В один, то есть, момент. И помучить его не удалось, - в голосе Гребенюка послышалась злобная дрожь, - и помучить не удалось, потому за стеной тоже барин спал, услыхать мог, проснуться.
        - Что же, он-то проснулся?
        - Так точно, в этот самый момент проснулся, как его сгрудили. Только голоса подать не успел. Руку это у Царенки вырвал, да к стенке, - на стенке у него револьвер, шашка, кинжалы висели, ружье. Да Царенко его за руку поймал, руку отвел. А я уж успел петлю сдавить. Посмотрел только он на меня... Так мы его и кончили.
        Гребенюк перевел дух.
        - Кончили. "Теперь, мол, концы прятать надоть". Одели мы его, мертвого, как следовать, пальто, сапоги с калошами, шапку - да на речку под мостом и бросили. "Дорогой, дескать, кто прикончил". Вернулись домой. "Теперича, - говорит Царенко, - давай деньги искать. Деньги у него должны быть. Что им так-то? А нам годятся". Я: "Что ты, что ты? Нешто затем делали?" - "Ну, - говорит, - ты как хошь, а я возьму". Взял он денег там, сколько мог, за печкой спрятал чемодан с вещами, рубахи там были новые, тонкого полотна - к бабе к одной и поволок. Баба у него была знакомая. Через это мы и "засыпались"... У бабы-то у этой в ту пору еще другой знакомый был, тоже у другого барина служил. Он и видел, как Царенко вещи приносил. Как потом, на другой день, нашли нашего покойника, ему и вдомек, - то-то, мол, Царенко вещи приносил. Пошел об этом слух. Дошло до начальства, Царенку и взяли. Он от всего отперся: "Знать, мол, ничего не знаю, задушил Гребенюк где-то под мостом, а пришел, не велел никому сказывать и чемодан сказал отнести, спрятать. Я с испугу и послушался". Взяли тут и меня. Я долго не в сознании был: "Знать, мол, ничего не знаю". А потом взял да все и рассказал.
        - Совесть, что ли, мучила?
        - Нет, зачем совесть! Зло больно взяло. Сидим мы с Царенкой на абвахте по темным карцерам. Часовой тут, - хоть и запрещено, а разговаривает. Свой же брат, жалеет. Слышу я, Царенко ему говорит: "Вот, - говорит, - должен через подлеца теперь сидеть, безвинный". Так меня от этого слова за сердце взяло, - я и вскричал: "Ведите, - говорю, - меня к следователю, всю правду открыть желаю". Повели меня к следователю, - я все как есть и объявил, как было: как душили, как уговор был, где Царенко деньги сховал. Ему присудили на вечную, а мне дали 20 лет. Так вот и живу.
        - Тяжело, поди?
        - Тружусь, пока в силах. Вы обо мне у кого угодно спросите, вам всякий скажет. Десять лет, одиннадцатый здесь живу, - обо мне слова никто не скажет. Не только в карцере или под розгами - пальцем меня ни один надзиратель не тронул. При каких смотрителях работал! Ярцев тут был, царство ему небесное. Лютый человек был. Недраного арестанта видеть не мог. А и тот меня не только что пальцем не тронул, - слова мне грубого никогда не сказал. Трудился, работал, делал, что велят, из кожи вон лез. Бывало, другие после обеда спать, - а я топор за пояс, - да сюда: постукиваю, домишко лажу... Ничего, хорошо прожил. Здоровье вот, точно, худо стало, надорвался.
        Гребенюк и вид имеет надорванный, - с виду он худой, куда старше своих лет.
        - Ну, а насчет прошлого как?.. Жалко тебе бывает его, того, что убили? Не раскаиваешься?
        - Жалко?.. Вот вам, барин, что скажу. Как хотите, так уж и судите: хороший я человек или негодный. А только я вам по совести должен сказать, как перед Истинным. Вот встань он из могилы, сюда приди, - я бы его опять задушил. Десять раз бы ожил, - десять бы раз задушил! Каторга! Вам тут будут говорить, что трудно да тяжко, - не верьте им, барин. Врут все, подлецы! Они настоящей-то каторги не видели. Здесь я десять лет прожил, - что! Там вот три года, - вот это была каторга, так каторга! Здесь я только и свет увидел!
        - Постой, постой! Да ведь и здесь тяжкие наказания были!
        - Да ведь за дело. Оно, конечно, иной раз и безо всякого дела, понапрасну. Да ведь это когда случится?! В месяц раз... А там день деньской роздыху не знал. Ночи не спал, плакал, глаза вот как опухли. Вы не верьте, барин, им: они горя настоящего не видели. Потому так и говорят.
        И в словах и в лице Гребенюка, когда он говорит о своей жертве, столько злобы, столько ненависти к этому мертвецу, - словно не двенадцать лет с тех пор прошло, а все это происходило вчера.
        Тяжела вина Гребенюка, слов нет, тяжко совершенное им преступление, возмутительно его сожаление о том, что "не удалось помучить", - но ведь и довести же нужно было этого тихого, смирного человека до такого озлобления.
        Я спросил как-то у Гребенюка о Царенке: где тот?
        - В Александровке. Говорят, шибко худо живет. Пьет. Убить все меня собирался, зачем выдал. Пусть его!


Паклин

        Убийца и поэт. Беспощадный грабитель и нежный отец. Преступник и человек, глубоко презирающий преступление. Из таких противоречий создан Паклин.
        Я получил записку:
        "Достопочтеннейший господин писатель! Простите мою смелость, что я посылаю Вам свои писанья. Может быть, найдется хоть одно слово, для вас полезное. А ежели нет, - прикажите Вашему слуге выкинуть все это в печку. Я жилец здесь не новый, знаю все вдоль и поперек и рад буду служить Вам, в чем могу. Чего не сумею написать пером, то на словах срублю, как топором. Еще раз прошу простить мою смелость, но я душою запорожец, трусом не бывал и слыхал пословицу, что смелость города берет. Еще душевно прошу Вас, не подумайте, что это делается с целью, чтобы получить на кусок сахару. Нет, я бы был в триста раз больше награжден, если бы оказалось хоть одно словцо для вас полезным. Быть может, когда-нибудь дорогие сердцу очи родных взглянули бы на мои строки, - хоть и не знали бы они, что строки эти писаны мной. Тимофей Паклин".
        В кухне дожидался ответа невысокий, плотный, коренастый рыжий человек.
        Он казался смущенным и был красен, - только серые холодные глаза смотрели спокойно, смело, отливали сталью.
        - Это вы принесли записку от Паклина?
        - Точно так, я! - с сильным заиканием отвечал он.
        - Почему же Паклин сам не зашел?
        - Не знал, захотите ли вы принять каторжного.
        - Скажите ему, чтоб зашел сам.
        Он помолчал.
        - Я и есть Паклин.
        - Зачем же вы мне тогда сразу не сказали, что вы Паклин? - спросил я его потом.
        - Боялся получить оскорбление... Не знал, захотите ли вы еще и говорить с убийцей.
        "Паклин" - это его не настоящая фамилия. Это его "nom de la guerre" фамилия, под которой он совершал преступления, судился в Ростове за убийство архимандрита.
        Зверское убийство, наделавшее в свое время много шума.
        Передо мной стояла, в некотором роде, "знаменитость".
        Тот, кто называет себя Паклиным, - родом казак и очень гордится этим.
        По натуре, это - один из тех, которых называют "врожденными убийцами".
        Он с детства любил опасность, борьбу.
        - Не было выше для меня удовольствия, как вскочить на молодого, необъезженного коня и лететь на нем; вот-вот сломаю голову и себе и ему. И себя и его измучаю, - а на душе так хорошо.
        Самоучкой выучившись читать, Паклин читал только те книги, где описывается опасность, борьба, смерть.
        - Больше же всего любил я читать про разбойников.
        Свою преступную карьеру Паклин начал двумя убийствами.
        Убил товарища "из-за любви". Они были влюблены в одну и ту же девушку.
        Свое участие в убийстве ему удалось скрыть, - но по станице пошел слух, и однажды, в ссоре, кто-то из парней сказал ему:
        - Да ты что? Я ведь тебе не такой-то! Меня, брат, не убьешь из-за угла, как подлец!
        - Я не стерпел обиды, - говорит Паклин, - ночью заседлал коня, взял оружие. Убил обидчика и уехал из станицы, чтоб срам не делать родным.
        Он пустился "бродяжить" и тут-то приобрел себе фамилию "Паклин".
        Его взяла к себе, вместо без вести пропавшего сына, одна старушка.
        Он увез ее в другой город и там поселился с нею.
        - Я ее уважал, все равно как родную мать. Заботился об ней, денег всегда давал, чтобы нужды ни в чем не терпела...
        - Где ж она теперь?
        - Не знаю. Пока в силах был, - заботился. А теперь - мое дело сторона. Пусть живет, как знает. Жива, - слава Богу, умерла, - пора уж. Деньжонки, которые были взяты из дома при бегстве, иссякли. Тут-то мне все больше и больше и начало представляться: займусь-ка грабежом. В книжках читал я, как хорошо да богато живут разбойники. Думаю, чего бы и мне? Досада меня брала: живут люди в свое удовольствие, а я как собака какая...
        В это время от Паклина веяло каким-то своеобразным Карлом Моором.
        - Я у бедных никогда ни копейки не брал. Сам, случалось, даже помогал бедным. Бедняков я не обижал. А у тех, кто сами других обижают, брал, - и помногу, случалось, брал.
        Паклин, впрочем, и не думает себя оправдывать. Он даже иначе и не называет себя в разговоре, как "негодяем". Но говорит обо всем этом так спокойно и просто, как будто речь идет о ком-нибудь другом.
        Как у большинства настоящих, врожденных преступников, - женщина в жизни Паклина не играла особой роли.
        Он любил "ими развлекаться", бросал на них деньги и менял беспрестанно.
        Он грабил, прокучивал деньги, ездил по разным городам и в это время намечал новую жертву. Под его руководством работала целая шайка.
        Временами на него нападала тоска.
        Хотелось бросить все, сорвать куш, - да и удрать куда-нибудь в Америку.
        Тогда он неделями запирался от своих и все читал, без конца читал лубочные "разбойничьи" книги.
        - И бросил бы все и ушел бы в новые земли искать счастья, да уж больно был зол я в то время.
        Паклин уж получил известность в Ростовском округе и на северном Кавказе.
        В Екатеринодаре его судили сразу по семи делам, но по всем оправдали.
        - Правду вам сказать: мои же подставные свидетели меня и оправдали. По всем делам доказали, будто я в это время в других местах был.
        За Паклиным гонялась полиция. Паклин был неуловим и неуязвим. Одного его имени боялись.
        - Где бы что ни случилось, все на меня валили: "этого негодяя рук дело". И чем больше про меня говорили, тем больше я злобился. "Говорите так про меня, - так пусть хоть правда будет". Ожесточился я. И чем хуже про меня молва шла, тем хуже я становился. Отнять - прямо удовольствие доставляло.
        Специальностью Паклина были ночные грабежи.
        - Особенно я любил иметь дело с образованными людьми: с купцами, со священниками. Тот сразу понимает, с кем имеет дело. Ни шума ни скандала. Сам укажет, где лежат деньги. Жизнь-то дороже! Возьмешь, бывало, да еще извинишься на прощанье, что побеспокоил! - с жесткой, холодной, иронической улыбкой говорил Паклин.
        - А случалось, что и не сразу отдавали деньги? Приходилось к жестокостям прибегать?
        - Со всячинкой бывало! - нехотя отвечает он.
        Нахичеванский архимандрит оказался, по словам Паклина, человеком "непонятливым".
        Он отзывается о своей жертве с насмешкой и презрением.
        - На кого, - говорит, - вы руку поднимаете! Кого убивать хотите? Тоже - обет нестяжания дал, а у самого денег куры не клюют.
        - Как зашли мы к нему с товарищем, - заранее уж высмотрели все ходы и выходы, - испугался старик, затрясся. Крикнуть хотел, - товарищ его за глотку, держит. Как отпустит, он кричать хочет. С час я его уговаривал: "Не кричите лучше, не доводите нас до преступления, покажите просто, где у вас деньги..." Нет, так и не мог уговорить. "Режь!" - сказал я товарищу. Тот его ножом по горлу. Сразу! Крови что вышло...
        Рассказывая это, Паклин смотрит куда-то в сторону. На его неприятном, покрытом веснушками лице пятнами выступает и пропадает румянец, губы искривились в неестественную, натянутую улыбку. Он весь поеживается, потирает руки, заикается сильнее обыкновенного.
        На него тяжело смотреть.
        Наступает длинная, тяжелая пауза.
        Их судили вчетвером; двоих невиновных Паклин выгородил из дела.
        - Об этом и своего защитника просил, - чтоб только их выгораживал. А обо мне не беспокоился. Не хотел я, чтобы невиновные из-за меня шли. Молодец он, постарался!
        Перед судом Паклин одиннадцать месяцев высидел в одиночном заключении, досиделся до галлюцинаций, но "духа не потерял".
        Когда любимый всей тюрьмой, добрый и гуманный врач ростовской тюрьмы господин К. не поладил с тюремной администрацией и должен был уйти, Паклин поднес ему икону, приобретенную арестантами по подписке.
        - В газетах тогда об этом было!
        - Еще один вопрос, Паклин, - спросил я его на прощанье. - Скажите, вы верите в Бога?
        - В Бога? Нет. Всякий за себя.
        На каторге Паклин вел себя, с первого взгляда, престранно. Нес самую тяжкую, "двойную", так сказать "каторгу". И по собственному желанию.
        - Полоумный он какой-то! - рассказывал мне один из корсаковских чиновников, хорошо знающий историю Паклина. - Парень он трудовой, примерный, ему никто слова грубого за все время не сказал. К тому же он столяр хороший, - в тюрьме сидя, научился, мог бы отлично здесь, в мастерской, работать, жить припеваючи. А он "не хочу", Христом Богом молил, чтобы его в сторожа в глушь, на Охотский берег послали. Туда, за наказанье, самых отъявленных посылают. Там по полгода живого человека не видишь, одичать можно. Тяжелей каторги нет! А он сам просился. Так там в одиночестве и жил.
        - Почему это? - спросил я у Паклина.
        - Обиды боялся. Здесь - ни за что ни про что накажут. Ну, а я бы тогда простого удара не стерпел, не то, что розги, - скажем. От греха, себя зная, и просился. Гордый я тогда был.
        - Ну, а теперь?
        - Теперь, - Паклин махнул рукой, - теперь куда уж я! Затрещину кто даст, - я бежать без оглядки. Оно, быть может, я бы и расплатился, да о детях сейчас же вспомню. Сожительница ведь теперь у меня, за хорошее поведение, хоть я и каторжный, дали. Детей двое. Меня ругают, - а я о детях все думаю. Меня пуще, - а я о детях все пуще думаю! - Паклин рассмеялся. - С меня все, как с гуся вода. Бейте, - не пикну... Чудная эта штука! Вот что в нем, кажись, а пискнет - словно самому больно!
        И в тоне Паклина послышалось искреннее изумление.
        Словно этот человек удивлялся пробуждению в нем обыкновенных человеческих чувств.

__________

        Я был у Паклина в гостях.
        У него дом - лучший во всем посту. Чистота - невероятная.
        Его жена, молодая, красивая бабенка, так называемая скопческая "богородица", присланная на Сахалин за оскопление чуть не десятка женщин.
_______________
         Этих девушек не скопят; на их обязанности лежит только совлекать в секту других.

        Каких, каких только пар не сводит вместе судьба на Сахалине!
        Паклин живет с нею, что называется душа в душу. На всякий лишний грош покупает или ей обнову или детям гостинца.
        Своих двоих крошечных бутузов он показывал мне с нежностью и гордостью отца:
        - Вот какие клопы в доме завелись.
        В другом месте, говоря о "поэтах-убийцах", я приведу стихи Паклина, не особенно важные, но любопытные.
        Он имеет небольшое представление о стихосложении. Но в его неправильных стихах, грустных, элегических много чувства... и даже сентиментальности...
        Его записки о дикарях-аинцах, которых он наблюдал, живя сторожем на Охотском берегу, показывают в нем много наблюдательности, умения подмечать все наиболее типичное.
        Специальность Паклина - работа шкатулок, которые он делает очень хорошо.
        Я хотел купить у него одну.
        Но Паклин воспротивился изо всех сил:
        - Нет, нет, барин, ни за что. Даром вы не возьмете, а продать, вы подумаете, что я и знакомство с вами свел, чтобы шкатулку вам продать. Не желаю!
        - Скажите, Паклин, - спросил я, когда он провожал меня с крыльца, - для чего вам понадобилось знакомиться со мной? Почему вам хочется, чтобы о вас написали?
        - Для чего?
        Паклин грустно улыбнулся.
        - Да вот, если человека взять да живым в землю закопать. В подземелье какое, что ли. Хочется ему оттуда голос подать, или нет? "Жив, мол, я все-таки"...


Поселенцы

        - К вам там поселенцы пришли! - в смущении, почти в ужасе, объявила квартирная хозяйка.
        - Так нельзя ли их сюда?
        - Что вы! Куда тут! Вы только взгляните, - что их!
        Выхожу на крыльцо. Толпа поселенцев - человек в двести, - как один человек, снимают шапки.
        - Ваше высокоблагородие! Явите начальническую милость...
        - Что вам?
        - Насчет пайков мы! Способов никаких нет...
        - Стойте, стойте, братцы! Да вы за кого меня принимаете? Я ведь не начальство!
        - Точно так! Известно нам, что вы писатель... Так уж будьте такие добрые, напишите там, кому следовает... Способов нет. Голодом мрем! Пришли сюда с поселений, думали работишку найти, - все подрядчики японцами работают! Пайков не дают, на материк на заработки не пущают. Помирай тут на Сакалине! Что же нам теперь делать?
        - А сельское хозяйство?
        - Какое ж, ваше высокоблагородие, наше хозяйство! Не то что сеять, есть нечего. У кого были семена, - съели. Скота не дают. Смерть подходит!
        - Барин! Господин! Вашескобродие! - протискивается сквозь толпу невзрачный мужичишка.
        Мужичишка - тип загулявшего мастерового. Хоть сейчас пиши с него "Камаринского мужика": "борода его всклокочена, вся дешевкою подмочена". Красная рубаха от ветра надулась парусом, полы сюртучишка так ходуном и ходят.
        Голос у мужичишки пронзительный, с пьяной слезой, из самых недр его пьяной души рвущийся.
        Первым долгом он зачем-то изо всей силы кидает об пол картуз.
        - Господин! Ваше сиятельство! Дозвольте, я вам все разъясню, как по нотам! Ваше сиятельство! Господин благодетель! Это они все правильно! Как перед Господом говорю, - правильно! Потому способов нет! Сейчас это приходит ко мне, к примеру скажем, он: "Мосей Левонтич, способов нет". Я ему: "Пей, ешь, спасай свою душу!" Потому я для всякого... Правильно я говорю, ай нет? - вдруг с каким-то ожесточением обращается он к толпе. - Правильно, аль нет? Что ж вы, черти, молчите?
        - Оно действительно... Оно конечно! - нехотя отвечает толпа. - Ты про дело-то, про дело.
        - Потому я для всякого! На свои, на кровные! Вон они кровные-то! - мужичинишка разжимает кулак, в котором зажато семь копеек, - вон они! Обидно!
        "Мосей Левонтич" бьет себя кулаком в грудь. В голосе его все сильнее и сильнее дрожит слеза.
        - Правильно я говорю, ай нет? Что же вы молчите? Я за вас, чертей, говорю, стараюсь, а вы молчите!
        - Оно конечно... Оно верно... Да ты про дело-то, про дело! - уже с тоской отвечает толпа.
        Но "Мосей Левонтич" вошел в раж, ничего не слышит и не слушает.
        - Какой есть на свете человек Мосей Левонтич?! Сейчас мне поселений смотритель лично известен. Призывает. "Можешь, Мосей Левонтич, бюсту для сада сделать". Так точно, могу, - потому я скульптор природный. Природный!
        "Природный скульптор" начинает опять усиленно колотить себя в грудь и утирает слезы.
        - Не какой-нибудь, а природный! Из Россеи еще скульптор. "Можешь?" - Могу. - "На тебе две записки на спирт". Обидно! Что я с ними, с записками-то, делать буду? Куда денусь. Ежели у всякого свои записки есть? Правильно я говорю, ай нет? Что вы, черти...
        - Ну, слушай! - перебиваю я его, видя, что красноречию "скульптора" конца не будет, - я вижу, что ты человек серьезный. Мы с тобой в другой раз поговорим. А теперь дай мне с народом покончить. Поотодвиньте-ка его, братцы.
        Десяток рук берется за природного, но огорченного скульптора, - и его тщедушная фигурка исчезает в толпе.
        Положение тягостное.
        - Что ж я для вас могу сделать? Я ничего не могу.
        - Так! - уныло говорит толпа, - к кому ни пойдешь, все ничего не могут! Кто ж может-то? Делать-то теперь что же?
        - Этак в тюрьме лучше!.. Куда! Не в пример!.. Там хошь работа, да зато корм!.. А здесь ни работы ни корма. Что ж теперь делать? Одно остается: убивать, грабить! Пущай опять в тюрьму забирают. Там хошь кормить будут! Больше и делать нечего: хватил кого ни попадя! - раздаются озлобленные голоса.
        Тут-то мне в первый раз пришел в голову афоризм.
        - Каторга начинается тогда, когда она кончается - с выходом на поселение.
        Афоризм, который повсюду на Сахалине имел одинаковый успех, где я что ни говорил.
        - Это действительно. Это правильно. Это слово верное! - говорили каторжане и поселенцы. - Это истинно, так точно!
        - Совершенно, совершенно справедливо! Именно, именно так! - подтверждали в один голос чиновники.
        И даже те, кому, казалось бы, следовало именно заботиться, чтобы это было не так, - и те только вздыхали.
        - Вы это напишите! Непременно напишите. Это правда, глубокая правда. Ужас, ужас!


Сожительница

        Что за фантастическая картина! Где, когда по всей России вы увидите что-нибудь подобное?
_______________
         Так называются на Сахалине каторжные женщины, выдаваемые поселенцам "для совместного ведения хозяйства". Так это называлось официально раньше. Теперь даже официально, - напр., в "Сахалинском календаре", - это называется "незаконным сожительством", что гораздо ближе к истине.

        - Бог в помощь, дядя!
        - Покорнейше благодарствуем, ваше высокородие! Ты бы привстала, - видишь, барин идет! - говорит мужик, вытаскивающий из печи только что испеченный хлеб, в то время как баба, развалясь, лежит на кровати.
        Баба нехотя начинает подниматься.
        - Ничего, ничего! Лежи, милая. Больна у тебя хозяйка-то?
        - Зачем больна? - недовольно отзывается баба, снова принявшая прежнее положение. - Слава Те, Господи!
        - Что ж лежишь-то? Нескладно оно, как-то, выходит. Мужик и вдруг бабьим делом занимается: стряпает.
        - Ништо ему! Чай, руки-то у него не отвалятся. Свои - не купленые. Пущай потрудится!
        - Да ведь срам! Ты бы встала, поработала!
        - Пущай ее, ваше высокоблагородие! Баба! - извиняющимся тоном говорит мужик, видимо, в течение всей этой беседы чувствующий себя ужасно сконфуженным.
        - Больно мне надоть! Дома поработала, - будет. Дома, в Рассее, работала, да и здесь еще стану работать! Эка невидаль! Может и он мне потрафит. А не желает, кланяться не буду. Меня вон надзиратель к себе в сожительницы зовет. Их, таких-то, много. Взяла, - да к любому пошла!
        Баба - костромичка, выговор сильно на "о", говорит необычайно нахально, с каким-то необыкновенно наглым апломбом.
        - Но, но! Ты не очень-то! Разговорилась! - робко, видимо, только для соблюдения приличия, осаживает ее поселенец. - Помолчала бы!
        - Хочу и говорю. А не ндравится, - хоть сейчас, с полным моим удовольствием! Взяла фартук и пошла. Много вас таких-то безрубашечных! Ищи себе другую, - молчальницу!
        - Тфу ты! Веред - баба, - конфузливо улыбается мужик, - прямо веред.
        - А веред, - так и сойти веред может. Сказала, - недолго.
        - Да будет же тебе. Слова сказать нельзя. Ну, тебя!
        - А ты не запряг, так и не нукай! Я тебе не лошадь, да и ты мне не извозчик!
        - Тфу, ты!
        - Не плюй. Проплюешься. Вот погляжу, как ты плеваться будешь, когда к надзирателю жить пойду...
        - Ты какого, матушка, сплава? - обращаюсь я к ней, чтобы прекратить эту нелепую сцену.
        - Пятого года.
_______________
         95-го. Женщин присылают обыкновенно осенью.

        - А за что пришла?
        - Пришла-то за что? За что бабы приходят? За мужа.
        - Что ж, сразу к этому мужику в сожительницы попала?
        - Зачем сразу? Третий уж. Третьего сменяю.
        - Что ж те-то плохи, что ли, были? Не нравились?
        - Известно, были бы хороши, - не ушла бы. Значит, плохи были, ежели я ушла. Ихняго брата, босоногой команды, здесь сколько хошь: ешь, не хочу! Штука не хитрая. Пошла к поселений смотрителю: не хочу жить с этим, назначьте к другому.
        - Ну, а если не назначат? Ежели в тюрьму?
        - Не посадят. Небойсь! Нашей-то сестры здесь не больно много. Их, душегубов, кажинный год табуны гонят, а нашей сестры мало. Кажный с удовольствием...
        Становилось прямо невыносимо слушать эту наглую циничную болтовню, эти издевательства опухшей от сна и лени бабы.
        - Избаловал ты свою бабу! - сказал я, выходя из избы провожавшему меня поселенцу.
        - Все они здесь, ваше высокоблагородие, такие, - все тем же извиняющимся тоном отвечал он.
        - Меня баловать неча! Сама набалована! - донеслось из избы.
        Я дал поселенцу рублишко.
        - Покорнейше благодарствую вашей милости! - как-то необыкновенно радостно проговорил он.
        - Постой! Скажи, по чистой только совести, на что этот рубль денешь? Пропьешь, или бабе что купишь?
        Мужик с минуту постоял в нерешительности.
        - По чистой ежели совести? - засмеялся он. - По чистой совести, полтину пропью, а на полтину ей, подлой, гостинцу куплю!

__________

        Через день, через два я проходил снова по той же слободке.
        Вдруг слышу - жесточайший крик.
        - Батюшки, убил! Помилосердуйте, убивает, разбойник! Ой, ой, ой! Моченьки моей нет! Косточки живой не оставил! Зарежет! - пронзительно визжал на всю улицу женский голос.
        Соседи нехотя вылезали из изб, глядели, "кто орет?" - махали рукой и отправлялись обратно в избу:
        - Началось опять!
        Вопила, сидя на завалинке, все та же - опухшая от лени и сна баба.
        Около стоял ее мужик и, видимо, уговаривал.
        Грешный человек: я сначала подумал, что он потерял терпение и "поучил" свою сожительницу.
        Но, подойдя поближе, я увидел, что тут было что-то другое.
        Баба сидела, правда, с растрепанными волосами, но орала спокойно, совсем равнодушно и терла кулаками совершенно сухие глаза!
        Увидев меня, она замолчала, встала и ушла в избу.
        - Ах, ты! Веред-баба! Прямо веред! - растерянно пробормотал мужик.
        - Да что ты! "Поучил", может, ее? Бил?
        - Какое там! - с отчаянием проговорил он. - Пальцем не тронул! Тронь ее, дьявола! Из-за полусапожек все. Вынь ей да положь полусапожки. "А то, - говорит, - к надзирателю жить уйду!" Тьфу, ты! Вопьется этак-то, да и ну на улицу голосить, чтобы все слышали, будто я ее тираню, и господину смотрителю поселений подтвердить могли. А где я возьму ей полусапожки, подлюге?!
        Вот вам типичная, характерная, обычная сахалинская "семья".


Сожитель

        - Барин! Господин! Ваше высокобродие! - слышится сзади крик.
        Останавливаюсь.
        Подбегает, без шапки, запыхавшийся поселенец.
        Видимо, гнался за мной долго и упорно.
        - Я вас по всему посту ищу, бегаю!
        - Что тебе?
        - Изволили давеча такую-то заходить требовать?
        Он называет мне фамилию одной ссыльно-каторжной, преступление которой меня интересовало.
        - Да. А что?
        - Дозвольте доложить. Она теперь дома.
        И он спрашивает уже, понизив голос, тоном чрезвычайно конфиденциальным:
        - К вам их прикажете прислать или сами пойдете?
        А на лице так и светится "полная готовность" на все услуги.
        - Да ты думаешь, зачем мне?
        Поселенец осклабляется во всю свою физиономию: "Шутник, дескать, барин".
        - Известно, зачем господа требуют!
        Боже! Зачем я не художник, чтобы нарисовать в эту минуту эту подлую физиономию!
        - Да ты кто ж такой ей будешь, что этакие дела за нее берешься устраивать?
        - Я-то?
        - Ты-то!
        Поселенец чешет слегка в затылке.
        - Сожитель ейный!
        - Как же ты... Как тебя даже и назвать, не знаю...
        - Михайлой зовут-с!
        - Как же ты... Михайла ты этакий!.. Как же ты свою же собственную сожительницу, сам же...
        "Михайла" смотрит на меня и удивленно и иронически. "Откуда, мол, такой взялся, что никаких порядков не знает?"
        - Не извольте беспокоиться, - с усмешечкой говорит он, - по здешним местам это принято. Не токмо что сожительницу или жену там, дочь представляют.
        И заканчивает уж совершенно серьезно:
        - Жрать надо, ваше высокоблагородие... Так вам, ваше высокоблагородие, как же-с? Требуется?
        Тошно становится глядеть на этого субъекта, - но разговор интересный.
        - Слушай, ты! Заплачу тебе все равно, не за это, а за другое: скажи мне откровенно, где была твоя сожительница давеча, когда я заходил ее спрашивать. Вот деньги.
        - Покорнейше благодарствуем...
        - Слышь, только откровенно!
        - Это мы завсегда можем. Не извольте сумлеваться... Где ж ей быть? На фарт ходила.
_______________
         "Фарт", - от слова "фортуна", - на арестантском языке означает вообще "счастье". Фартовый - счастливый. Для женщины "отправиться на фарт" - имеет особое, специальное значение.

        - Так вы и живете?
        - Так и живем. Да нешто мы одни, барин? Оно вам, конечно, может, спервоначала не кажется. А поживете, обвыкнете! Так не требоваится?.. Прощения просим. На милости покорнейше благодарим. Ваши деньги фартовые. Выиграю на них, - за ваше здоровьице выпью...
        И, отбежав на небольшую дистанцию, он повернулся и крикнул:
        - Потребуется что, - кликните Михайлу.
        Он назвал свою фамилию.
        - Завсегда с полным моим удовольствием!
        Вот вам еще не менее типичная, обычная сахалинская "семья".


Добровольно последовавшая

        Вот изба, где живет семья, добровольно последовавшая за своим поильцем-кормильцем на Сахалин.
        Они прибыли почти в одно и то же время: он - весной, семья - осенью девяносто пятого года.
        По сахалинским правилам, его на первое время освободили от работ, "для домообзаводства".
        Как и большинство таких семей, - если они приезжают с маленькими деньжонками, - они устроились сравнительно недурно.
        Купили у какого-то поселенца, выехавшего на материк, избенку, завели огородишко, есть корова, разводят "чушек".
        По-сахалински, это совсем "слава Тебе, Господи".
        В избе грязновато, но домовито.
        Из-за ситцевых занавесей, закрывающих колоссальную постель, выглядывают детишки.
        Не сахалинские, хмурые, забитые, мрачные детишки, а со светлыми льняными волосенками, веселыми, продувными глазишками.
        Видно, что дети хоть, по крайней мере, сыты.
        Хозяина нет дома, ушел в тайгу отбывать каторжную работу, таскать бревна. Хозяйка дома работает и, видимо, чем-то сильно раздражена.
        - Здравствуйте, хозяюшка.
        - Здравствуй, добрый человек. Спасибо хоть на добром слове, что доброе слово сказал. А то здесь, окромя "подлеца" да "мерзавца", и слов других нет. Только день деньской и слышишь: подлят да мерзавят. Живой бы в землю легла, чтобы ушеньки мои не слышали. Сторона тоже, чтобы пусто ей было. Чтобы ей, окромя святых икон, скрозь землю провалиться. Господи, прости меня, грешницу! Милости просим присесть.
        - Что, тетка, ужли так Сахалином недовольна?
        - Да чем тут довольной-то быть, прости, Господи! Этаку даль ехали. Этакое добро-то везли, - деньги. Последнее добро попродали. Копленое, береженое тратишь.
        В этакой-то глуши. Господи!
        Баба принялась утирать слезы.
        - Что ж теперь делать! Зачем ехала?
        - Отчего едут? От страму, от стыда, - все в глаза тычут: "Муж каторжный, муж каторжный!" Побежишь куда глаза глядят от этакой жисти проклятой. Опять же мой душегуб с дороги пишет: больно хорошо, дом дают, лошадь, корову, свиней, - живи только! Никто, как он, подлый, чтоб мои слезы всю жизнь его окаянную, весь век отзывались, аспиду каторжному! Все он, ничего путем не узнавши, отписал. Нешто бы я, когда б знала, поехала! В этаку-то глушь! Ни тебе лета, ни тебе ведрышка, ни тебе дождичка вовремя! Господи!
        - Ну, зато мужу участь облегчила. Мужу легче, как семья пришла. Святое дело!
        На мою собеседницу напал прилив ярости.
        - Ему-то, идолу, легче! Гнил бы, паралич его расшиби, в каторге, в тюрьме. Ему-то, аспиду, душегубу, чтоб его лихоманка трясла, чтоб на него, злодея этакого, трясучка напала, - ему-то легче? Да мы-то из-за его душегубства за что должны теперь мучиться, муку этакую терпеть?
        - А за что муж попал?
        - Купца, что ли, задавили. Я этими делами не займаюсь. Это мужики все. Деньги нажить надумали. Как же, нажили, - свои проживаем!.. Из-за него, из-за душегубца. Дети меня держат, дети, по рукам, по ногам вяжут. Нешто, если б не дети, стала бы я этакую муку терпеть! Быть хуже каторжницы всякой, прости, Господи! Чтоб тебя ниже всякой подлой ставили!
        - Ну, матушка, это уж того... Кто ж тебя ниже ставит? Напротив...
        - А что ж, по-твоему, выше, что ль? Каторжной - паек, а мне - шиш с маслом. Пошла к окружному просить. "Положения - говорит - такого нет. На детей получай по полтора целковых, а тебе положения нет". Каторжной положение есть, а которые сами пришли, - будто нетути. Она, подлая, мужа с полюбовником убила, - ей паек. А я этаку даль за душегубом шла, родных всех побросала, - мне нет ничего. Да ежели бы не дети меня вязали...
        - Ну, что бы ты сделала, если бы не дети?
        - На фарт бы пошла. Ужели ж на своего душегуба стала смотреть? В сожительство бы определилась. С нами вон в партии гнали каторжных. Как теперь живут, - любо-дорого. Со стороны поглядеть лестно. В Рассее так чисто не ходили: полусапожки козловые, платье - кумач не кумач, ситец не ситец. Полушалок в три целковых, фартук наденет, - глаза бы не глядели. Завистно!
        Она утерла слезы.
        - А что сделали? Мужей на тот свет поотправляли, - только и всего. А тут, прости Господи, работаешь, бьешься, ровно собака какая...
        Как раз в эту минуту дверь отворилась, и на пороге появилась молоденькая "сожительница", кажется, слегка выпившая:
        - Тетенька Арина, нет ли у вас яичек, к нам гости пришли, - верещагу хошь сделать.
_______________
         Верещага - яичница.

        - Нет у меня для тебя яиц. Куры еще для тебя не снеслись!
        Бабенка вильнула хвостом и выбежала.
        - Шкура! - напутствовала ее Арина. - Видели ее, подлую. Верещаги захотела! В будень как жрут! Повесить бы ее мало, в землю бы, подлую, живьем закопать надо, на куски резать да не дорезывать за дело-то за ее. Как она мужа на куски изрубила! А она "верещаги". Да это ли еще! Зимой тут всем каторжным бабам работу выдали, рубахи шить. Так она, вишь ты, тварь, не может. Я ж за нее шила, нанималась, от рубахи она мне платила. От детей уходила. Я сижу, рубахи шью, а она на кровати лежит, - пряник жует. Тьфу!
        Это была уж высшая степень бешенства. Вся горечь, вся обида на эту разницу в судьбе с каторжной сказалась в этом плевке.
        Бедная баба разразилась горькими слезами.
        - Ну, муж-то все-таки хорош с тобой? Для дома старается, работает?
        - Работает, пес его задави! Да много ль из его работы проку-то? - отвечала баба сквозь слезы. - Ни тебе ржицы, ни тебе овсеца, одна картошка. С ей и пухни... Господи, за что такое попущение!
        И слезы полились еще горче. За занавеской захныкали дети.
        - Цыц вы, дьяволята, нет на вас пропасти! - крикнула баба и взялась за ухват ставить в печь корчагу.
        Я распрощался и вышел.
        Вот вам "героиня" каторги.


Домовладельцы

        Такой дом только и можно встретить, что на Сахалине.
        Дом, никому решительно не принадлежащий.
        Был и у него хозяин, да ушел на материк, покупателя не нашлось, - он и бросил дом так, на произвол судьбы.
        Одно время здесь жили, кажется, певчие.
        Теперь это "приют для ночлега".
        Даже не ночлежный дом. У ночлежного дома есть хозяин.
        А здесь приходи, когда хочешь, ложись на голый пол и спи.
        Чтоб пробраться к этому дому, потребовался добрый десяток минут.
        - Сюда, барин! Шагайте смелей! Ничего, становитесь! - кричали мне обитатели этого дома, подбрасывая дощечки в невылазную, зловонную грязь: обитатели дома не любят ни за чем ходить далеко.
        Окна все выставлены. Рам нет. Ни скамьи, ничего. Чтоб мне присесть, - притащили откуда-то совместными усилиями чурку.
        И вот я сижу в пустом доме на чурке, а передо мной стоят без шапок восемь "домовладельцев".
        И мы беседуем о их "владениях".
        У всякого из них есть свой дом где-нибудь на поселенье. Дом, выстроенный "для правов", чтобы иметь право через пять лет получить крестьянство и уехать "на ту сторону", "на материк".
        - Что ж ты не живешь в своем доме? - спрашиваю наудачу у первого попавшегося.
        - Да в нем и жить нельзя! - В нем, вашескобродие, ежели порядочным петуху да курице, не приведи им Господь, вдвоем жить доведется, они друг друга задушат! - иронизирует он над своим "домом".
        Остальные одобрительно улыбаются: и у них дома такие же.
        - Зачем же ты такой строил?
        - Зачем на Сакалине дома строят! Известно, для правов.
        - Что ж, у тебя хозяйство, что ли, было?
        - Какое, вашескобродие, хозяйство может быть? Одно слово: Сакалин! Да я, вашескобродие, позвольте вам доложить, и что с ей делают, с землей-то, не знаю. Отродясь не занимался.
        - Что же ты мастерство какое знаешь?
        - Так точно. Мастерство знаю. Только мне по моему мастерству здесь делать нечего.
        - Кто же ты?
        - Литограф.
        Литографу, действительно, на Сахалине, где ни одного и литографского камня-то нет, делать нечего.
        - Ну, а ты?
        - Мы - плотники.
        - Ну, плотнику легче найти работу.
        - Где ж ее тут найдешь?! Поселенцу платить нечем. Сам бьется, как ни на есть сколачивает. А то у тех берет кто на материк уезжает. А господ, на которых бы работать, у нас, сами изволите знать, нету.
        - Ну, а ты кто?
        - Печники будем.
        Опять та же песня: поселенец сам печи кладет, платить нечем, а "господ" нету.
        - Ты?
        - По торговой части занимался... Дозвольте вам, вашескородие, заметить, для житья прямо никаких способов нет. Питаться нечем. Казенного пайка не дают. Прекратили.
        - Да ведь не может же казна вас всю вашу жизнь кормить!
        - Оно, конечно, так... Справедливо изволите говорить! Только и нам без пищи жить тоже никак невозможно.
        - Зачем же вы сюда пришли, в пост?
        - Работу найти думали. Как можно, все-таки - пост! Не поселье дикое.
        - Ну, и что ж? Нашли здесь работу?
        - Нет! Какая здесь работа! На промыслах на рыбных все японцы. Вон Кармаренков господин, ему от казны вспомоществование вышло, каторжными ему и завод весь выстроили, - а он японцами работает!
        - Что ж вы здесь делаете, однако? Работаете хоть что-нибудь!
        - Так, придется что - работаем. Какая здесь работа.
        - Так слоняетесь?
        - Так слоняемся.
        - Воруете?
        - Что здесь у них украдешь, - самим жрать нечего!
        - Ну, а сейчас чем занимались, как мне прийти?
        - Так... говорили промеж себя...
        - Врете, братцы. В карты, небось, играли? Говорите, - никому не скажу!
        Домовладельцы переглядываются и улыбаются.
        - Так точно, играли.
        У всей компании оказалось, в общей сложности, сорок восемь копеек, которые они целый день и стараются изо всех сил выиграть друг у друга.
        Где они достали эти сорок восемь копеек?
        Заработали?
        Возможно.
        Украли?
        Вероятно.


Резцов

        - Да есть ли, наконец, у вас тут хоть один зажиточный поселенец, который разжился бы на Сахалине честным трудом? - уж в отчаянии восклицал я, исходив все поселье. - А то куда ни глянь, или нищета, или если зажиточный, то нажил деньги тайной продажей водки, кулачеством, ростовщичеством, самым алчным, жестоким, бесчеловечным обиранием своего же брата! Есть ли хоть кто-нибудь, кто разжился бы трудом? Или нет таких совсем?
        - Как нет? Очень немного, но попадаются. Да вот вам Резцов. Зажиточный мужик и отличный человек. Он здесь даже старостой слободским одно время был. Про него слова дурного никто не скажет. На Сахалин пришел без гроша - здесь хозяйство - дай Бог всякому.
        Слава Тебе, Господи! Иду смотреть эту "гордость Сахалина".
        Резцов - отличный столяр и прекрасный хозяин. У него хорошие огороды, пятнадцать штук скота, - он разводит скотину и продает в казну. И, главное, все это нажито, действительно, своим трудом и бережливостью.
        Резцов пришел в каторгу на семь лет за убийство в драке, окончил поселенчество, теперь крестьянин...
        Захожу в избу - чисто. Веет зажитком.
        Резцов, молодой еще человек, производит странное впечатление.
        Не то что больной, - нет. А словно вот-вот свалится. Такие лица бывают у людей, проводящих бессонные ночи, - у людей с измученными, издерганными нервами.
        - Здравствуйте, Резцов. Пришел посмотреть, как вы живете-можете.
        - Милости просим, барин. Живем ничего. Бога гневить не стану. Огороды есть, работников держу троих, скотина... Вот, Бог даст, все продам, на материк поеду...
        - Как на материк? Да ведь у вас и тут хозяйство идет, сами же говорите, - слава Богу, столярничаете.
        - Ну, это что! Какое здесь мастерство? Поселенцам столяр не нужен, - а господа в тюрьме все себе делают задарма.
        - Ну, скот у вас, хозяйство.
        - А Бог с ним и со скотом и с хозяйством. Только бы отсюда выбраться.
        - Да почему ж, наконец?
        Резцов вздохнул.
        - Жить здесь страшно. Жуть, оторопь берет. Вы избу по соседству изволили видеть, - заколочена? Писарь тут жил с сожительницей. Деньжонки были... Недели две тому назад произошло. Утром смотрим, что он на службу не идет? Зашли, а он - мертвый, и кругом лужа крови. Зарезали. Сожительница же и подвела. Тут не токма что за деньги, - за двадцать копеек друг дружку режут. Только и слухов, что там зарезали, там зарезали. Господ трогать не смеют, а своего брата - валяй, сколько влезет. Нет уж, ну ее с такой жизнью! Минуты спокойной не знаешь... Ночью - собака залает, вскочишь, оторопь берет, жутко, руки, ноги холодеют: уж не подходят ли? У меня тут как-то собака сдохла. Неделю потом не спал. Думал - отравили. А уж это примета верная, - отравят собаку, значит, "подойти" думают. Знают, что у меня есть деньжонки. Долго ли? Вон она тайга-то, убежал, - ищи там его. Нет уж, будет! Вот, как бы не она...
        Резцов указывает на еле-еле сидящую за столом сожительницу, куда старше его; баба в последних градусах чахотки.
        - Ежели бы не она, - минуты бы здесь не остался. Поправится немножко, продам все, за что ни попадя, и на ту сторону. Лучше уж в бедности, чем так-то!
        - Плоховата у вас хозяйка! - говорю я Резцову, когда мы выходим из избы. - Вы бы ее к доктору.
        - Ходит в лазарет! - со вздохом отвечает Резцов. - Тут доктор что! Тут доктор не поможет. При ней только сказал, что, мол, "поправится"! Где!
        - Да, плоховата, очень плоховата.
        - Жду. Вот, может, весной этой, а не то позже осени помрет. Тогда уж распродам все и на материк. А тоже так-то бросать ее не годится. Все, хоть и не жена, а сколько годов вместе жили, - радостей немного, а горя-то что переделили! Пускай уж помрет. Подожду.
        Не правда ли, сухостью веет от этих слов? Эх, там, где речь идет о жизни, - "нет суше дерева, чем человек", по сахалинской поговорке.


Свободные люди острова Сахалин

I

РЕДАКТОР-ИЗДАТЕЛЬ

        Редко в жизни бывал я изумлен более.
        На пристани, в коротеньком тулупе, с Георгием в петлице и колоссальными жгутами тюремного ведомства на плечах, стоял, громоподобно и молниеносно распоряжаясь работами... бывший редактор-издатель газеты "Голос Москвы" и многих других В. Н. Бестужев.
        Вообразите себе Геркулеса, вся грудь которого, точно в кольчуге, в орденах и медалях. В медалях и орденах, пожалованных им самому себе, на ношение которых он не имел ни малейшего права. Вот вам внешность этого стихийного человека. Он сделал все компании, какие только были за его жизнь, вступил и вышел из военной службы рядовым. В разговоре он часто упоминал:
        - Когда в таком-то году я был унтер-офицером...
        - Как же ты мог быть унтер-офицером, когда ты рядовой? - интересовались приятели.
        - А меня потом разжаловали, - и при всей своей ноздревской натуре он в этом отношении не лгал; едва он успевал дослужиться до унтер-офицера, как моментально подвергался разжалованию за какие-нибудь безобразные деяния. Подчиненных он не мог иметь без того, чтобы не совершить над ними какого-либо возмутительного самоуправства: мордобойства или насилия.
        После военной службы он занимался всем и ничего не признавал в умеренных размерах.
        Был владельцем огромного имения, вводил самое усовершенствованное, самое рациональное хозяйство, - и имение самым рациональным образом вылетело в трубу.
        Затем имел огромный мыловаренный и свечной завод, где мыло и свечи должны были приготовляться особенными, еще не виданными, машинами. Но мыла и свечей, приготовленных невиданными машинами, так никто и не увидел.
        Далее мы видим его владельцем самой большой типографии в Москве, - типографии, в которой одновременно печатались: три ежедневных газеты, один еженедельный и один ежемесячный журнал, масса земской и частной работы.
        Типография улетела туда же, куда улетело и имение вместе с мыловаренными заводами. Бестужев судился в московском окружном суде за двоеженство, - тогда эти дела слушались с присяжными заседателями, - и был оправдан, хотя факт преступления был признан. Из дела выяснилось, что свою вторую жену, богатую вдову-купчиху, Бестужев прельстил, выдавая себя за камер-юнкера и несметного богача. Все состояние несчастной женщины было потом проиграно в карты и истрачено на разные аферы. Разбирательство этого громкого процесса наделало в свое время много шума в Москве. Перечислить "мелкие дела" Бестужева не было бы никакой возможности: почти еженедельно у кого-нибудь из московских мировых судей разбиралось какое-нибудь "Бестужевское дело": или по иску с него, или по обвинению его в самоуправстве, драке и насилии.
        Бестужев был одновременно редактором-издателем четырех ежедневных газет и издавал из них одновременно три!!!
_______________
         Из которых три должны были выходить в Москве, а одна - в С.-Петербурге.

        Его литературная известность была грандиозна, но скоротечна. Он вдруг создал себе всероссийскую известность, но в тот же момент ее и утратил.
        Он в одно прекрасное утро "проснулся знаменитостью".
        Bona fibe, ничего не подозревая, напечатал в издаваемой им газете "Жизнь" Пушкинскую "Пиковую даму"... за произведение какого-то начинающего литератора Ногтева. Все дальнейшие извинения и объяснения редакции ничего не прибавили к лаврам, заработанным в один день.
        О газете "Жизнь" говорили все газеты!
        Но это была единственная минута литературного успеха.
        Бестужев в журналистике играл роль душеприказчика, "брата милосердия".
        На его руках умирали газеты.
        На его руках покончил свои недолгие, но многострадальные дни "Голос Москвы".
        На его руках скончалась начатая господином Плевако и доконченная литературными самозванцами газета "Жизнь".
        На его руках умер им же основанный "Вестник объявлений и промышленности".
        На его руках замерло, не издав даже писка, многогрешное "Эхо", купленное Бестужевым у петербургского адвоката господином Т., - знаменитого господина Т., который, защищая еще более знаменитую Луизу Филиппо, обвинявшуюся "в публичном оскорблении общественной нравственности", вынув во время речи из портфеля одну из принадлежностей ее туалета, потрясал этой шелковой "безделушкой" в воздухе и патетически восклицал:
        - Неправда! Вот в чем она была в "вечер преступления". Как видите, все дело состоит только в том, что шелк не выдержал и лопнул от усиленного канкана!
        По окончании литературной деятельности, Бестужев сразу превратился в... станового пристава Нижегородской губернии. Собственно живейшее его желание было принять участие в шумевшей тогда Ашиновской экспедиции. Бестужев составил уже свой собственный отряд и изумлял Москву, щеголяя в необыкновенной черкеске, увешанный оружием и с небывалыми орденами. Но знаменитый "атаман" отказался принять Бестужева к себе в есаулы.
        Больно буен.
        С горя бывший редактор и неудавшийся есаул и пошел в становые. В становых он не удержался: "превысил" власть, натворил каких-то "насилий", и мы видим экс-редактора в роли исправника в Томске.
        Затем мы его видим, - вернее, мы его совсем не видим.
        Из Томска, не удержавшись в исправниках и натворив каких-то "дел", он уезжает в Буэнос-Айрес с целым караваном проводников и слуг, зачем-то объезжает Аргентину.
        Далее, он живет в Чили, ищет счастья в Калифорнии, отбывает за что-то срок в каторжной тюрьме в Сан-Франциско, - в конце-концов, я встретил его на Сахалине, в роли смотрителя поселений, устроителя быта отбывших наказание преступников и насадителя колонизации.
        Таковы, в кратких чертах, жизнь и приключения этого помещика, заводчика, редактора, станового и кругосветного путешественника.
        Интересна была первая фраза, которою приветствовал меня Бестужев, мой старый приятель.
        - Ты? На Сахалине? - воскликнул я.
        - А где ж ты думал меня встретить? - расхохотался Бестужев. - Хорошо еще, что хоть чиновником.
        При всех своих недостатках, он был человеком правдивым и как-то в беседе сказал мне:
        - Здесь нужны лучшие люди, а кого сюда присылают?! Кто там, в России, ни к чему не пригоден! Да вот хоть меня возьми. А я, честное слово, еще не из худших.
        Он действовал на Сахалине так же бурно, бестолково и не стесняясь никакими законами, как и всю свою жизнь.
        Он основывал новые селения, устраивал мастерские, построил церковь, школу, дом для приезжих, - и все это без копейки денег, - "за водку". О "пользе" вообще такой экономической и экономной политики я скажу ниже, а теперь только констатирую факт, что в результате Бестужевских "забот" явилось повальное и совершенное обнищание вверенных его попечениям поселенцев.
        Человек "старого склада мыслей", он слыл в своем округе "крутым, но отходчивым, бестолковым барином". И я не думаю, чтобы его образ управления "вверенными душами" особенно способствовал водворению в этих "душах" какого бы то ни было представления о законности... Когда по повальному разорению поселенцев увидели, что Бестужев в устроители сельского хозяйства не годится, его сделали смотрителем Корсаковской тюрьмы. Тут, оказавшись главою над бесправными, лишенными возможности протестовать людьми, Бестужев развернулся во всю ширь и мощь своей дикой натуры: бил, колотил, драл неистово, - что на Сахалине редкость, имел даже "неприятность" от начальства за то, что подвергал жестоким телесным наказаниям людей, заведомо больных и освобожденных от телесных наказаний. Бог весть, чем бы все это безобразие кончилось, если бы Бестужев вдруг не попал под суд. Контроль открыл бесцеремонное хозяйничание казенными деньгами. Бестужев был смещен и отдан под суд.
        Надеясь, что ему удастся как-нибудь "отговориться", он поехал к генерал-губернатору в Хабаровск, но там его ждал последний удар.
        Бестужев дожидался своей очереди в приемной, когда вышел чиновник особых поручений и сказал:
        - Генерал приказал передать вам, что он вас не примет... Довольно! Ваше дело будет решено по закону.
        Тучный Бестужев зашатался, лицо его потемнело, он упал, на губах показалась пена.
        Прибежал доктор. Бестужев был мертв.
        Он умер от апоплектического удара.
        Так кончил свои дни этот "свободный человек острова Сахалина".
        Каторга, любящая всем давать свои прозвища, прозвала его "атаман-буря".


II

"САХАЛИНСКИЙ ОРФЕЙ"

        Корсаковск - это царство селедки.
        - Селедка идет!.. - Это - событие для тюрьмы, поселенцев, промышленников, - для всех. Это то, чем живут целый год.
        Что за фантастическая картина! Что за декорация из какой-то феерии!
        По морю течет молочная река.
        На версту от берега вода побелела, стала молочного цвета.
        А кругом, кругом!
        Блещут фонтаны китов, ревут сивучи (моржи), с воплями носятся тысячи чаек.
        И над всем этим царит господин Крамаренко.
        "Сахалинский Орфей", променявший скрипку на селедку.
        Но и скрипка не всегда была постоянным инструментом господина Крамаренко. Когда-то он играл на другом инструменте, - щелкал на счетах, служа в конторе кого-то из астраханских рыбопромышленников.
        Господин Крамаренко - человек молодой годами, но "старый опытом".
        В тридцать лет он успел стать конторщиком, скрипачом-виртуозом и превратиться в рыбопромышленника.
        Вкусил лавра и питается селедкой.
        Господин Крамаренко - астраханский мещанин. Так сказать, земляк астраханской сельди. Но этим и кончается все его родство с соленой рыбой.
        По его собственному, искреннему, чистосердечному и делающему ему честь сознанию, он о селедке имеет ровно столько же понятия, сколько всякий, кому случалось видеть эту рыбу, приготовленной с уксусом, маслицем, горчичкой, свеклой, лучком и картофелем.
        Он знает, что селедка - великолепная и рифма, и закуска к водке.
        Но на этом все его познания и кончаются.
        Даже ваш покорнейший слуга, - и тот оказался более опытным рыбопромышленником в сравнении с этим "сахалинским Орфеем".
        - Зачем вы солите селедку только сухим способом? То есть кладете и пересыпаете солью? - спросил я. - Отчего бы вам не пускать рыбу в готовый тузлук (рассол)? Наглотавшись тузлука, рыба лучше бы просолилась и была бы нежнее.
        Господин Крамаренко посмотрел на меня во все глаза, как на человека, только что открывшего Америку.
        - А ведь, знаете, это - идея!!! Непременно попробую.
        Хороша "идея", которая уж десятки лет применяется на практике! Об этом способе засола селедки я слышал лет шесть перед тем, на нижегородской ярмарке, от керченских рыбопромышленников.
        - Да у вас, что же, были свои рыбные промыслы в Астрахани?
        - Нет.
        - Служили вы на промыслах?
        - Тоже нет. Я занимался счетоводством в конторе у купца. Ну, а когда начинался ход селедки, - эта ведь неделя весь год кормит, - тогда всякое счетоводство побоку: нас всех посылали на промыслы смотреть за рабочими. Тут я и видел.
        Вот и все. Вся его школа. Все его познания.
        Потерпев какое-то крушение на родине, господин Крамаренко, как человек предприимчивый, забросил счеты, взял под мышку скрипку, на которой для любителя хорошо играл, и уехал в Уссурийский край, куда в те времена тянуло многих.
        Здесь он имел сразу успех. Можно сказать, весь край плясал под его скрипку.
        Господин Крамаренко играл на свадьбах, на крестинах, на именинах, украшал себя фантастическими медалями экзотических владык и давал концерты в качестве "придворного виртуоза эмиров афганского, бухарского и киргиз-колпакского".
        Он одинаково охотно играл Венявского, Берлиоза, польку "трам-блям", концерты Паганини и кадриль "Вьюшки", изображал при помощи смычка, как "баба голосит", и отжаривал на скрипке, как на балалайке, трепака.
        Когда же все это разнообразное искусство достаточно поднадоело и ему и всему краю, господин Крамаренко уехал "концертировать" на Сахалин.
        На Сахалин он попал как раз в минуту "рыбного замешательства" и даже "рыбного помешательства".
        - Рыба - вот в чем богатство Сахалина! - кричали справа и слева.
        На самом деле, рыбы - "уйма", рыбы девать некуда, рыбой кишат реки, рыба мириадами трется у морских берегов.
        А как к ней приступить, что с нею делать, как ее солить, - никто не знал.
        Всякий ел селедку, но решительно не знает, как она приготовляется. Положение трагическое!
        И вдруг приезжий скрипач-виртуоз, в антракте между двумя отделениями танцев, объявляет:
        - А ведь я, господа, в Астрахани был, на рыбных промыслах жил, как селедку солят - знаю.
        За него ухватились, как за находку.
        Господина Крамаренко назначили на три года "техническим надзирателем" за тюремными рыбными промыслами.
        Поручили ему исследования по рыбному делу на Сахалине.
        И в результате этих исследований помогли выстроить собственный рыбный завод.
        Астраханский конторщик и свадебный скрипач превратился в крепостного владельца.
        Отпущенные ему в помощь, за грошовую плату казне, каторжные строили ему завод, погреба, подвалы.
        Правда, погреба мало на что годятся, рыба в них портится, подвалы для засола рыбы текут, и тузлук из них уходит. Но это уж вина не каторжных, отданных во временное крепостное пользование господину Крамаренко, - это вина самого скрипача-архитектора.
        Первые опыты господина Крамаренко были довольно печальны. С первых же шагов он сильно и основательно шлепнулся, можно сказать "на гладком месте".
        Первый ход селедки он пропустил. Второй хоть и не прозевал, но толку не вышло: тузлук вытек, и рыбу пришлось обратно выкинуть в море. При третьем ходе хоть и получилась, наконец, желанная селедка, но такая дрянь, что никто брать не хотел.
        Господин Крамаренко теперь "учится". Да и чего ж не учиться? Даровой лес и за гроши доставшийся труд каторжных. В виде маленькой ежегодной субсидии, - 1000 рублей вперед за рыбу, которую господин Крамаренко обязан поставить в тюрьму. Потом, впрочем, эту субсидию от господина Крамаренко, кажется, отняли, убедившись, что это за рыбопромышленник. В сахалинском "календаре" вы найдете статью господина Крамаренко, в которой он очень громко и весьма справедливо выступает против "хищничества" японских рыбопромышленников.
        На самом деле! Такую ценную рыбу, как сельдь, они ловят на Сахалине стадами, варят в котлах и превращают в удобрительные туки.
        Разве это не варварство? Разве не хищничество?
        Что же делает сам господин Крамаренко?
        Ловит сельдь, варит ее и готовит из нее "тук", то есть занимается тем же самым хищничеством, против которого так горячо и справедливо выступает. Весь его игрушечный комический "засол" рыбы не дает ни гроша, простая игра "для отвода глаз".
        Главное его дело, - он и сам не скрывает, - "туковое дело". Приготавливая удобрительный тук из селедки, он продает его тем же самым японцам. Вся разница состоит только в том, что казна с "поощряемого" господина Крамаренко получает гораздо меньше, чем получала бы с арендаторов-японцев. К хищничеству тут следует еще добавить и "обставление" казны. Промыслы господина Крамаренко ничего не дают населению, потому что, сам подставное лицо японцев, господин Крамаренко работает исключительно японскими рабочими.
        В чем же, однако, секрет такого быстрого, крупного и ничем, казалось бы, не заслуженного успеха этого виртуоза? - спросите вы.
        Очень просто.
        В том, что на Сахалин мало кто едет по доброй воле.
        Каждый доброволец-предприниматель, как редкость, здесь встречается с распростертыми объятиями, находит поддержку и помощь.
        Жаль только, что эти предприниматели-то...
        Нет спора, край многим и многим богатый, но он требует людей знания, людей дела, а не кулаков-эксплуататоров, не свадебных скрипачей, готовых схватиться за что угодно, не людей "без определенных занятий, средств и образа жизни"...
        А там исключительно "орудуют" или неудачники, потерпевшие в России крушения на всех поприщах, или хищники, - какие это плохие устроители благосостояния действительно "несчастных" острова Сахалин.


III

"СПИРТОВАЯ ТОРГОВЛЯ"

        Если Сахалин, - как в шутку называют его местные чиновники, - "совершенно особое, самостоятельное государство", то Корсаковский округ, непроходимыми тундрами и тайгой отрезанный от административного центра, поста Александровского, представляет собой уже "государство в государстве", "Сахалин на Сахалине".
        Здесь свои особые порядки, обычаи, законы, даже своя особая денежная единица.
        Наши обыкновенные денежные знаки в Корсаковске упразднены. Вся торговля, все дела ведутся на спирте.
        Денежная единица Корсаковского округа - бутылка спирта, даже не бутылка спирта, а записка на право купить бутылку спирта. Чтобы понять эту "девальвацию", очень выгодную для многих, надо знать условия продажи спирта на Сахалине.
        Спиртом имеет право торговать только колонизационный, он же "экономический" фонд.
        Не возбраняется и в каком угодно количестве спирт могут покупать только люди "свободного состояния", то есть чиновники.
        Поселенцам же разрешается покупать спирт перед праздниками или по запискам лиц свободного состояния.
        "Отпустить такому-то бутылку спирта. Такой-то".
        В "фонде" бутылка спирта стоит 1 руб. 25 коп., рыночная ее цена колеблется от 2 р. 50 коп. до 6 рублей.
        Поселенец, получив такую записку, "выкупает" на свои деньги в фонде бутылку спирта и перепродает ее с прибылью поселенцам же и каторге.
        А то просто перепродается сама "записка". Записки ходят как ассигнации. Бывают даже подложные!
        На эти записки чиновники покупают у поселенцев соболей, - по записке за шкуру, - этими записками платят за поставленные продукты, за сделанные работы.
        В сущности, таким образом, они получают все даром, предоставляя только поселенцам возможность заниматься торговлей водкой и спаивать каторгу.
        Смотритель поселений Бестужев, лично для себя не применявший этого "порядка", как я уже говорил, пробовал зато применить этот "порядок" к казенным работам.
        Он быстро построил, без копейки денег, церковь, школу, мастерские, дом для приезжающих чиновников, - за все расплачиваясь "записками".
        Он рассуждал так:
        - Если господа служащие делают так, почему же не делать казне? Пусть уж лучше в казенный карман идет, чем в карманы господ служащих.
        Совершенно забывая, что "quod licet bovi - non licet Iove".
        К сожалению, изобретательный финансист не рассчитал одного.
        Что с появлением на "рынке" массы записок, цена на них упадет.
        Так и случилось.
        Работавшие поселенцы разорились в конец: думая получить за записки рубли, они получили гроши.
        Среди нищенствующих в Корсаковске пришлых поселенцев мне много приходилось встречать жертв этой оригинальной финансовой затеи.
        Я не стану уже говорить о влиянии этой "спиртовой системы" на нравственность поселенцев.
        За спирт в Корсаковске продается и покупается все, - до сожительницы или дочери включительно.
        Но какое же уважение может иметь каторга к чиновникам, даром покупающим ее труд, и чиновникам, торгующим спиртом?
        А на Сахалине так много говорят о необходимости поддерживать престиж.
        - Каторга распускается! Становится дерзка, непослушна!
        Как будто "престиж" создается и поддерживается одними наказаниями.


IV

БИРИЧ

        Бирич - мой сосед по комнате. Он живет у того же ссыльно-каторжного Пищикова, у которого остановился и я.
        Он - компаньон одного из крупных рыбопромышленников и ужасно любит говорить о том, какие огромные убытки он терпит, благодаря дурной погоде.
        - Помилте-с. Законтрактованные пароходы с японцами-с не идут. Тут каждый день дорог-с. Не нынче - завтра селедка пойдет. Ведь это мне тысячными убытками пахнет-с. Ведь я тысячи могу потерять-с.
        Он ужасно любит подчеркнуть это слово "тысячи".
        Бирич - человек средних лет, маленький, невзрачный, одет не без претензии на франтовство, по жилету "пущена" цепь, на которую смело можно бы привязать не часы, а собаку.
        Ото всей его особы ужасно веет не то штабным писарем, не то фельдшером, вышедшим "в люди".
        Так оно впоследствии и оказалось.
        При встрече, при прощанье он обязательно по нескольку раз жмет вам руку, словно это доставляет ему особое удовольствие - здороваться "за руку".
        Когда "заложить за галстук", - а это с ним случается часто, - Бирич становится особенно невыносим своей назойливостью и необыкновенной развязностью.
        Он является без спроса, говорит без умолку и в разговоре принимает позы одна свободнее другой.
        Собственно говоря, он даже не столько говорит, сколько позирует.
        То раскинется на стуле и заложит нога за ногу так, что они у него чуть не на столе. То встанет и поставит ногу на стул.
        "Вот человек, который стремится к тому, чтобы ноги у него были непременно выше головы", - думал я, улыбаясь про себя.
        То он хлопнет вас по колену. То возьмет за борт сюртука. То бросит свой окурок в ваше блюдечко.
        И все это решительно без всякой надобности, просто, словно он каждую минуту хочет доказать вам, что он с вами на равной ноге и может вести себя "непринужденно".
        Эта мысль словно тешит его, доставляет ему невыразимое наслаждение.
        Когда подопьет, Бирич особенно яростно принимается ругать ссыльно-каторжных.
        Это, кажется, его главное занятие.
        Право, с первого раза можно подумать, что у человека перерезали целую семью. Такая глубокая, непримиримая, яростная ненависть.
        Бирич явился ко мне, прежде чем я даже успел устроиться в своей комнатке.
        Несколько раз пожал мою руку, заявил, что очень рад "знакомству с образованным человеком", с первого же абцуга объявил мне, что у него жена институтка и живет на рыбных промыслах, рассказал про свои "тысячные убытки" и вызвался быть моим ментором.
_______________
         Дочь одной интеллигентной особы, приговоренной за поджоги. По окончании института она приехала к матери на Сахалин и здесь сделала такую "партию".

        - Я Сахалин как свои пять пальцев знаю. Вы только меня слушайте. Я вам все покажу. Увидите, что это за мерзавцы, за негодяи.
        Когда Бирич говорит о каторге, он даже забывает прибавлять "слово ерик", которое прибавляет обыкновенно чуть не за каждым словом. До того его разбирает злость!
        - Вы хорошенько их, негодяев, распишите! Чтобы знали, что это за твари! Распущены, - ужас! Еще бы! Деликатничают с ними! "Жалеют" мерзавцев! Их жалеть! Драть их, негодяев, надо! Вот прежде господин Ливин был смотрителем или Ярцев - покойник, царство ему небесное, - драли их, - тогда и была каторга. А теперь, - помилуйте! Какая это каторга? Разве это каторга? Издевательство над законом, - и больше ничего.
        - Да вы что... может быть, не потерпели ли через них какого-нибудь убытка? Может быть, работали они у вас?
        Бирич даже вспыхнул весь.
        - Я? Да чтоб с ними? Да спасет меня Господь и помилует! Чтоб с этим народом имел дело?! Да в петлю лучше! Нет, у меня японцы, - никого, кроме японцев, - помилуйте, разве можно с ними? Я в прошлом году попробовал было взять поселенцев, - подряд у меня был на железную дорогу, на шпалы, - так жизни не был рад. Это - такие негодяи, такие мерзавцы...
        И так далее, и так далее, и так далее. Становилось тошно слушать, а отделаться от Бирича было невозможно.
        Нравилось ему, что ли, со мной везде показываться, но только Бирич не отставал от меня ни на шаг.
        Иду по делу, гулять, - Бирич как тень. В "каторжный театр" пошел, - Бирич и тут увязался, за место в первом ряду заплатил.
        - Посмеемтесь! Нет, каковы твари, а? Будний день, а у них театры играют.
        - Да ведь Пасха теперь.
        - Для каторжных Пасха - три дня. По-настоящему бы один день надо, да уж так, распустили, свободу дают. А они, негодяи, целую неделю. А? Как вам покажется? И это каторга? Поощрение мерзавцев, а не каторга. Жрут, пьют, ничего не делают, никаких наказаний для них нет...
        В конце-концов, меня даже сомнение начало разбирать.
        - Что-то ты, братец, уж очень каторгу ругать стараешься? Странновато что-то...
        Идем мы как-то с Биричем по главной улице, - как вдруг из-за угла, неожиданно, лицом к лицу, встретился с нами начальник округа.
        Бирич моментально отскочил в сторону, словно электрическим током его хватило, и не снял, а сдернул с головы фуражку.
        Нет! Этого движения, этой манеры снимать шапку не опишешь, не изобразишь.
        Она вырабатывается годами каторги, поселенчества и не изглаживается потом уж никогда.
        По одной манере снимать шапку перед начальством можно сразу отличить бывшего ссыльно-каторжного в тысячной толпе.
        Хотя бы со времени его каторги прошел десяток лет, и он пользовался бы уже всеми "правами".
        Вся прошлая история каторги в этом поклоне, - то прошлое, когда зазевавшемуся или не успевшему при встрече снять шапку каторжному говорили:
        - А пойди-ка, брат, в тюрьму. Там тебе тридцать дадут.
        Начальник округа прошел.
        Бирич почувствовал, что я понял все, и сконфуженно смотрел в сторону.
        Неловко было и мне.
        Мы прошли несколько шагов молча.
        - Много мне пришлось здесь вытерпеть, - тихо, со вздохом сказал Бирич.
        Я промолчал.
        Вплоть до дома мы прошли молча.
        А вечером, "заложив за галстук", Бирич снова явился в мою комнату и принялся нещадно ругать каторгу.
        Только уже теперь он прибавлял:
        - Разве мы то терпели, что они терпят? Разве мы так жили, как они теперь живут? А за что, спрашивается? Разве мы грешнее их, что ли?
        И вся злоба, вся зависть много натерпевшегося человека к другим, которые не терпят "и половины того", сказывались в этих восклицаниях, вырвавшихся из "нутра" полупьяного Бирича.
        Как я узнал потом, он - из фельдшеров, судился за отравление кого-то, отбыл каторгу, поселенчество, теперь не то крестьянин, не то уж даже мещанин, всеми правдами и неправдами скопил копейку и кулачит на промыслах.
        Каторга его терпеть не может, ненавидит и презирает как "своего же брата".
        Никогда и никто так не прижимал поселенцев, как Бирич, когда они работали у него по поставке шпал.
        Таков Бирич.
        Его мелкая фигурка не стоила бы, конечно, и малейшего внимания, если бы его отношение к каторге не было типичным отношением бывших каторжников к теперешним. Это брезгливое отношение вылезших из грязи к тем, кто тонет еще в этой грязи.
        Сколько я не видел потом на Сахалине мало-мальски разжившихся бывших каторжников, - все они говорили о каторге злобно, недоброжелательно.
        Не иначе.
        У более интеллигентных и воспитанных, конечно, это высказывалось не в такой грубой форме, как у Бирича. Но недоброжелательство звучало в тоне и словах.
        И никто из них, хотя бы во имя своих прежних страданий, не посмотрит более человечно на чужие страдания, не посмотрит на каторжного, как на страдающего брата.
        Нет! Страданья только озлобляют людей!
        Словно самый вид каторжных, их близость, оскорбляют этих выплывших из грязи людей, напоминают о годах позора.
        - Сам был такой же, - звучит для них в звоне кандалов, и это озлобляет их.
        - Тоже носил! - читают они на спине арестантского халата в этих "бубновых тузах".
        И в основе всего их недоброжелательства, всей злобы против каторги, всех жалоб на "распущенность, слабость теперешней каторги", звучит всегда один и тот же мотив:
        - Разве мы то терпели? Почему же они терпят меньше нас?
        И из этих-то людей, так относящихся к каторге, из бывших каторжников, зачастую назначают надзирателей, непосредственное, так сказать, начальство, играющее огромную роль в судьбе ссыльно-каторжного.
        Можно себе представить, как относится к каторге подобный господин, когда он получает возможность не только словами, но и более существенно выражать свое недоброжелательство.


Каторжный театр

        На всех столбах, на всех углах поста Корсаковского расклеены афиши, что "в театре Лаврова, с дозволения начальства, в неделю св. Пасхи даются утренние и вечерние спектакли".
        У маленького, наскоро сколоченного балаганчика, с унылым видом стоит антрепренер, - местный булочник Лавров.
        Беднягу постигла та же судьба, что и его российских собратий: он терпит антрепренерскую участь - прогорает.
        Надеялся на поддержку "интеллигенции", лишенной, кроме карт и водки, каких бы то ни было удовольствий. Но чиновники, конечно, в каторжный театр не пошли.
        До чего  с т а р а е т с я  туземная "интеллигенция" сторониться от каторги, показывает хотя бы следующий факт. Начальник округа жаловался мне, что большинство "интеллигенции" не пожелало быть подписчиками основывающейся библиотеки только потому, что там подписчиками могут быть и каторжные. Словно эти бедные люди боятся, что их могут смешать как-нибудь с каторгой!..
        Мое первое посещение театра вышло неудачным.
        "Great attraction" спектакля, чтение "Записок сумасшедшего" состояться не могло по самой необыкновенной в истории театра причине.
        - Так как артист Сокольский посажен в кандальную тюрьму! - как анонсировали со сцены.
        Зато на следующий день спектакль удался на славу.
        Артист Сокольский не пил и в кандальную не попал.
        По случаю праздника театр был полон.
        Артисты старались "перед литератором" изо всех сил.
        Нарочно для меня песельники пели не обыкновенные, а специально тюремные песни.
        Были даже приготовлены куплеты в честь моего приезда. Куплеты, в которых приветствовался приезд писателя, и где я предупреждался, что, показывая мне каторгу, мне часто будут напевать:

Не моя в том вина,
Наша жизнь вся сполна
Нам судьбой суждена!..

        Но начальство заблаговременно узнало и пение этого куплета запретило.
        Театр убран по стенам елочками.
        Сцена отделена занавеской из какой-то грязной дерюги, долженствующей изображать "занавес". Пол на сцене - земляной.
        5 часов вечера.
        Театр полон. Галерка волнуется.
        "Поселки" со своими "сожителями". Поселенцы. Серые "бушлаты" каторжников. Кой у кого из "перворядников" желтые тузы на спине.
        За дерюжной занавеской песельники тянут унылую, мрачную песню сибирских бродяг:

Милосердные наши батюшки,
Милосердные наши матушки,
Помогите нам, несчастненьким,
Много горя повидевшим!
Выносите, родные, во имя Христа,
Кто что может сюда,
Бедным странничкам, побродяжничкам.
Помогите, родные: золотой венец вы получите
На том свете, а на нынешнем
Поминать в тюрьмах будем мы
Вас, наши родные.

        Песня стихает на долгой жалобной ноте. "Занавес" отдергивают. Спектакль начался.
        Для начала идет сцена: "Опять Петр Иванович!"
        Из-за грязной занавески, долженствующей изображать ширмы, появляется традиционный "Петрушка".
        Плут, проказник, озорник и безобразник, - даже бедный "Петрушка", попав в каторгу, "осахалинился".
        Всюду и везде, по всей Руси он только плутует и мошенничает, покупает и не платит, дерется и надувает квартального.
        Здесь он еще и отцеубийца.
        Это уже не веселый "Петрушка" свободной Руси, это мрачный герой каторги.
        Из-за занавески показывается старик, его отец.
        - Давай, сынок, денег!
        - А много тебе? - пищит "Петрушка".
        - Да хоть рублей двадцать!
        - Двадцать! На вот тебе! Получай!
        Он наотмашь ударяет старика палкой по голове.
        - Раз... два... три... четыре... - отсчитывает "Петрушка".
        Старик падает и перевешивается через ширму.
        "Петрушка" продолжает его бить лежачего.
        - Да ведь ты его убил! - раздается за ширмой голос "хозяина".
        - Зачем купил, - свой, доморощенный! - острит "Петрушка".
        Это вызывает взрыв хохота всей аудитории.
        - Не купил, а убил, - продолжает хозяин. - Мертвый он.
        - Тятенька, вставай! - теребит "Петрушка" отца под непрекращающийся смех публики. - Будет дурака-то валять! Вставай! На работу пора!
        - А ведь и впрямь убил! - решает, наконец, "Петрушка" и вдруг начинает "выть в голос", как в деревнях бабы воют по покойникам: "Родимый ты мой батюшка-а-а! На кого ты меня споки-и-нул! Остался я теперь один одинешене-е-к, горьким сироти-и-нушкой".
        Прямо восторг охватывает публику.
        Стон, вой стоят в театре. Топочут ногами. Женский визгливый смех сливается с раскатистым хохотом мужчин.
        Тошно делается...
        Похождения кончаются тем, что является квартальный и "Петрушку" ссылают на Сахалин.

Прощай, Одеста,
Славный карантин!
Меня посылают
На остров Сакалин, -

поет "Петрушка".
        - Ловко! - вопит публика.
        - Биц! - громче всех кричит какой-то подвыпивший поселенец.
        Он - человек образованный, в антракте нарочно громко повествует, как бывал в Москве "в Скоморохе театре", всякую камедь видал.
        "Биц" он кричит специально для меня, чтобы обратить внимание на свою образованность.
        Номера, один другого "фурорнее", следуют друг за другом.
        Бродяга Федоров в пестром костюме, что-то вроде костюма арлекина, поет куплеты на мотив из "Боккачио".

Не моя в том вина...

        Федоров служил когда-то при театре, был театральным парикмахером.
        Он поет верно, без аккомпанемента, затрагивает местные злобы дня.
        "Баланду", которой не едят даже свиньи; коты, которые надо в руках, а не ногах носить; расползающиеся по швам халаты и т. п.
        Его успех идет все crescendo. Он повторяет без конца, и за каждым куплетом мой образованный зритель кричит:
        - Биц!
        Федоров сияет, расшаркивается, кланяется на все стороны, прижимает обе руки к сердцу.
        Занавес снова отдергивают; на сцене - три сдвинутых табурета.
        Сидевший вчера в "кандальной" Сокольский, в арестантском халате, читает "Записки сумасшедшего".
        И что это? В этом Богом забытом, людьми проклятом уголке на меня пахнуло чем-то таким далеким отсюда...
        С этой "каторжной сцены" пахнуло настоящим искусством. Этот "бродяга", видимо, когда-то любил искусство, интересовался им. От его игры веет не только талантом, но и знанием сцены, - он видал хороших исполнителей и удачно подражает им.
        Он читает горячо, с жаром, с увлечением. "Живой душой" повеяло в этом мире под серыми халатами погибших людей...
        У Сокольского настоящее актерское лицо, нервное, подвижное, выразительное.
        Он - эпилептик, в припадке откусил себе кончик языка, немного шепелявит, - и это слегка напоминает покойного В. Н. Андреева-Бурлака.
        В "Записках сумасшедшего" Гоголя осталась только одна фраза:
        "А знаете ли вы, что у алжирского дея под самым носом шишка".
        Все остальное - импровизация, местами талантливая, местами посыпанная недурной солью.
        - Это - Поприщин-каторжник, ждущий смерти, как избавления.
        В его монологе много намеков на местную тюрьму. Я уже посвящен в ее маленькие тайны, знаю, о ком из докторов идет речь, кого следует разуметь под какой кличкой.
        Эти намеки вызывают одобрительный смех публики, но в настоящий восторг она приходит только тогда, когда Сокольский, читающий нервно, горячо, видимо, волнующийся, начинает кричать, стуча кулаком по столу:
        - Да убейте вы меня! Убейте лучше, а не мучайте! Не мучайте!
        - Биц его! - не унимается образованный зритель.
        И вся публика аплодирует, кажется, больше тому, что человек очень громко кричит и бьет кулаком по столу, чем его трагическим словам и тону, которым они произнесены.
        Мрачное впечатление "Записок сумасшедшего" рассеивается следующей за ними сценой "Седина - в бороду, а бес - в ребро".
        Это - импровизация. Живая, меткая, полная юмора и правды картинка из поселенческого быта.
        Поселенец с длинной, белой, льняной бородой всячески ухаживает за своей "сожительницей".
        - Куляша! Ты бы прилегла! Ты бы присела! Куляша, не труди ножки!
        "Куляша" капризничает, требует то того, то другого и, в конце-концов, выражает желание плясать в присядку.
        В угоду ей, старик пускается выделывать вензеля ногами.
        Здесь же в публике сидящие "Куляши" хихикают:
        - Какая мораль!
        Поселенцы только крутят головой. Каторга отпускает крепкие словца.
        Как вдруг появляется старуха, законная, добровольно приехавшая к мужу жена, и метлой гонит "Куляшу".
        "Куляша" садится старику на плечи, и старик с "сожительницей" за спиной удирает от законной жены.
        Так кончается эта комедия... Чуть-чуть не сказал "трагедия".
        Теперь предстоит самый "гвоздь" спектакля.
        Пьеса "Беглый каторжник".
        Пьеса, сочиненная тюрьмой, созданная каторгой. Ее любимая, боевая пьеса.
        Где бы в каторжной тюрьме не устраивался спектакль, "Беглый каторжник" на первом плане.
        Она передается из тюрьмы в тюрьму, от одной смены каторжных к другой. Во всякой тюрьме есть человек, знающий ее наизусть, - с его голоса и разучивают роли артисты.
        Действие первое.
        Глубина сцены завешана каким-то тряпьем. Справа и слева небольшие кулисы, изображающие печь и окно.
        Но публика не взыскательна и охотно принимает это за декорацию леса.
        Сцена изображает каторжные работы.
        Трое каторжан, изображающих толпу каторжных, копают землю.
        Герой пьесы, - почему-то архитектор, Василий Иванович Сунин, - сидит в сторонке в глубокой задумчивости.
        - Что лениво работаете, черти, дьяволы, лешие? Пора урок кончать! - слышится из-за кулис.
        Это - голос надзирателя.
        Бьет звонок, и каторжные идут в тюрьму.
        - Пойдем баланду хлебать! Что сидишь? - говорят они Василию Ивановичу.
        - Сейчас, братцы, ступайте! Я вас догоню, - отвечает он.
        Василий Иванович, - его изображает тот же Сокольский, главный артист труппы, - Василий Иванович тяжко вздыхает.
        - И так все впереди. Кандалы, работа, ругань, наказания! Ничего светлого, ничего отрадного. На всю жизнь! Ведь я - вечный каторжник. Бежать? Но куда? Кругом лес, тайга! Бегу! Лучше голодная смерть, лучше смерть от хищных зверей, чем такая жизнь! Разобью кандалы и бегу, бегу...
        Василий Иванович снимает кандалы и... и вот уж этого-то меньше всего можно было бы ожидать.
        С изумлением, с испугом оглядываюсь на "публику".
        - Да что это?
        Каторга разражается гомерическим хохотом... Хохочут просто над тем, как легко снять кандалы.
        - Прощайте, кандалы! Вас никто больше носить не будет! Я вас разбил! - говорит Василий Иванович. - Прощай, неволя!
        И уходит.
        Действие второе снова должно изображать лес.
        Накрывшись халатом, спит каторжанин.
        Озираясь кругом, входит Василий Иванович.
        - Убежал от погони! Гнались, стреляли! Убежал, но что будет со мной? Чем прикрою свое грешное тело, когда даже и халата у меня нет.
        В это время он замечает спящего арестанта.
        - Устал, бедняга, намаялся и заснул, где работал, на сырой земле... Взять, нешто, у него халат... у него, у своего же брата.
        Василий Иванович становится на колени перед арестантом. Публика начинает хихикать.
        - Прости меня, товарищ, что краду у тебя последнее. Спрашивать с тебя станут, мучить тебя! Своим телом, кровью своей придется расплачиваться за этот халат... Но что ж делать? Я должен позаботиться о себе. Ты бы то же самое сделал на моем месте.
        Василий Иванович снимает со спящего товарища халат.
        В публике... гомерический хохот.
        - Биц его! Биц! - в каком-то исступлении орет "образованный" зритель.
        Для них это только забавно. Они хохочут над "дядей Сараем", который спит и не слышит, что у него отнимают последнее.
_______________
         Так арестанты называют "простофилю", "разиню".

        Для них это ловкая кража, - и только.
        Внешность, одна внешность, - о сущности, казалось бы, такой близкой, понятной и трогающей душу, не думает никто.
        Действие третье.
        Сцена должна изображать дом богатого сибирского купца Потапа Петровича.
        К нему-то и является Василий Иванович.
        - Примите странника! - робко останавливается он у порога.
        - Милости просим, добрый человек, - необыкновенно радушно принимает его сибирский купец, - раздевайтесь, садитесь. Не хотите ли есть с дороги?
        - Благодарю вас, что не погнушались принять меня! - отвечает Василий Иванович. - Я подожду, пока вы будете обедать.
        - Как вам будет угодно.
        Вообще, купец отличается в разговорах с Василием Ивановичем необыкновенной вежливостью.
        Спрашивает, как зовут, и, только извинившись, задает вопрос:
        - Куда путь держите, Василий Иванович?
        - Мой путь лежит на все четыре стороны, - отвечает со вздохом беглый каторжник. - Иду жить не с людьми, со зверьми. С людьми я не ужился.
        - Я вижу, вы много горя приняли, Василий Иванович?
        - Не стану скрывать от вас, Потап Петрович: я - беглый каторжник, кандальник, из тюрьмы бежал! - он встает со скамьи. - Быть может, прогоните меня после этого? Сидеть погнушаетесь с бродягой? Скажите - я уйду!
        - Что вы, что вы, Василий Иванович! Прошу вас и не думать об этом.
        Василий Иванович рассказывает свою историю. Как он был архитектором, как поссорился с отцом, как отец в ссоре хотел его убить.
        - Тогда я взял со стены ружье и...
        Василий Иванович умолкает.
        - В таком случае (!), - говорит купец, - прошу вас, Василий Иванович, остаться жить в моем доме. Живите, пока понравится.
        - Как мне благодарить вас? - отвечает растроганный каторжник.
        В эту минуту вбегает дочь купца.
        - Ах, - восклицает она в сторону, - кто этот незнакомый человек? При виде его сильно забилось мое сердце. Я полюбила его.
        Адский, невероятный хохот всей публики сопровождает эту нежную тираду.
        Да и нет возможности без смеха смотреть на каторжного Абрамкина, изображающего купеческую дочь, в сарафане до колен, с рукавами по локоть.
        Он и сам чувствует, что это должно быть очень "чудно", и улыбается во всю ширину своей глупой, добродушной, кирпичом подрумяненной физиономии.
        Любой мрачный меланхолик умер бы со смеху при виде этой нескладной, долговязой, удивительно нелепой фигуры.
        Да еще с такими нежными словами на устах.
        - Позвольте вам представить, Василий Иванович, мою единственную дочь, - говорит купец, - Вареньку! Наш гость - Василий Иванович.
        - Папаша, обед готов, - заявляет "Варенька", раскланиваясь под неумолкающий хохот с Василием Ивановичем.
        Действие четвертое.
        - Бежать, бежать я должен отсюда! - говорит Василий Иванович. - Я чувствую, что здесь мои мучения становятся сильнее. Я полюбил Вареньку... Я, ссыльно-каторжный, бродяга, которого каждую минуту могут поймать, заключить в тюрьму, отдать палачу на истязание. О, какое мучение!
        Он берет катомку.
        - Куда вы, Василий Иванович? - спрашивает его вошедшая Варенька.
        - Прощайте, Варвара Потаповна, - кланяется он, - я ухожу от вас. Пойду искать... не счастья, - нет! Счастье мне не суждено! Смерти пойду я искать...
        - Зачем вы говорите так? - перебивает его "Варенька". - Вы много видели горя? Вы никогда мне не говорили, кто вы, откуда к нам пришли. И папенька мне запретил спрашивать вас об этом. Почему?
        - Это я никому не могу сказать!
        - Никому? Даже вашей жене?
        - Зачем вы сказали такое слово? - отирая слезу, говорит Василий Иванович. - Вы смеетесь над бедняком.
        - Нет, нет! Я сказала это не спроста, не для смеха. Я люблю вас, Василий Иванович, я полюбила вас с первого взгляда. Мне вы можете сказать, кто вы такой.
        - Так слушайте же! - с отчаянием произносит Василий Иванович. - Перед вами - тяжкий преступник, отцеубийца! Бегите от меня: я - каторжник, я - кандальник! Я... я... убил родного отца!
        - Ах! - вскрикивает Варенька и, под хохот публики, падает в обморок.
        - Я убил и ее! - ломая руки, говорит беглый каторжник.
        - Нет, я жива! - очнувшись, отвечает она. - Прошу вас, не уходите, подождите здесь одну минуту!
        Вы, конечно, догадываетесь о конце.
        - Моя дочь сказала мне все! Она любит вас и согласна быть вашей женой! - говорит вошедший отец. - Василий Иванович, прошу вас быть ее мужем!
        - И для несчастного суждена новая жизнь! - этими словами Василия Ивановича под аплодисменты публики заканчивается пьеса.
        Эта излюбленная пьеса каторги, ее детище, ее греза.
        Пьеса, в которой сказались все мечты, все надежды, которыми живет каторга.
        В ней все нравится каторге.
        И удачное бегство, и то, что беглый каторжник находит себе счастье, и то, что "порядочные люди" говорят с ним вежливо - "на вы", как с человеком, и то, что есть на свете люди, которых не отталкивает от падшего даже совершенное им тягчайшее преступление.
        Люди, которые видят в преступлении - несчастье, в преступнике - человека.
        После этой пьесы, где нет ничего бутафорского, где все настоящее: каторжные, кандалы, халаты, - мы, конечно, не станем смотреть "разбивания камня на груди" и прочих прелестей программы.
        Пройдем за кулисы.


"Каторжные артисты"

        Огарок, прилепленный к скамье, освещает самую оригинальную "уборную" в мире.
        Торопясь к перекличке, артисты переодеваются в арестантские халаты.
        Те, которые играли кандальников в "Беглом каторжнике", покуривают цигарку, переходящую из рук в руки, и ожидают платы от антрепренера.
        Им переодеваться нечего: их "костюмы", их кандалы - не снимаются.
        Кулисы всюду и везде - те же кулисы. То же артистическое самолюбие.
        - Благодарю вас! - крепко жмет мою руку Сокольский, когда я расхваливаю его чтение "Записок сумасшедшего", - вы меня обрадовали. Все-таки, хоть и такой театр, но все же это что-то человеческое... А я, признаться, сильно трусил: играть перед литератором, перед понимающим человеком... Так ничего себе?
        - Да уверяю вас, что очень хорошо! Вы никогда не были актером, Сокольский?
        - Актером - нет. Но любительствовал много. В Секретаревке, в Немчиновке (любительские театры в Москве). Ведь я из Москвы. Вы тоже москвич? Ах, Москва! Малый театр! Ермолова, Марья Николаевна! Бывало, лупишь из "Скворцов" (студенческие номера) в Малый театр на верхотурье. А помните, Парадиз привозил Барная, Поссарта. Я и теперь его в Ричарде словно перед глазами вижу. Монолог этот после встречи с Елизаветой... "На тень свою мне надо наглядеться!"
        - Сокольский, черт! На перекличку иди! Опять завтра в кандальную посадят! - высунулась из-за занавески физиономия антрепренера.
        - Сейчас... сейчас... Вы меня извините. К перекличке надо. Вот если бы вы позволили... Да уж не знаю... Нет, нет, вы меня извините!..
        - Что? Зайти ко мне?..
        - Д-да...
        - Сокольский, как вам не стыдно?
        - Ну, хорошо, хорошо. Благодарю вас. Так завтра, если позволите...
        - Да иди же, дьявол, опять будешь в кандальной - из-за тебя представление отменят!
        - Иду... иду... Значит, до завтра!
        Сокольский побежал на перекличку в тюрьму.
        - А вы отлично поете куплеты! - обращаюсь я к Федорову.
        Федоров сияет.
        - При театре, знаете, понаторел... А вы к нам из Одессы изволили, говорят, приехать. Кто теперь там играет?
        - Труппа Соловцова.
_______________
         Это было в 1897 году.

        - Николая Николаевича? Ну, как он?
        - А вы и его знаете?
        - Его-то? Еще с Корша помню. У Корша я парикмахером был. Да кого я не знаю! Марью Михайловну (Глебову) сколько раз завивал. Рощин-Инсаров - хороший артист. Я ведь его еще когда помню. Отлично Неклюжева играет. Киселевский, Иван Платоныч - строгий господин: парик не так завьешь, - беда!
        Федоров смеется при одном воспоминании, - и у него вырывается глубокий вздох.
        - Хоть бы одним глазком посмотреть на господина Киселевского в "Старом барине!" Эх!
        - Абрашкин, чего на перекличку не идешь?
        Но Абрашкин артист на роли ingenue dramatique, стоит, переминается с ноги на ногу, дожидается тоже комплимента.
        - А, здорово, брат, это ты представляешь? - обращаюсь я к нему.
        Глупая физиономия Абрашкина расплывается в блаженную улыбку.
        - Я, ваше высокоблагородие, на руках еще могу ходить, - место только не дозволяет!
        - Комедиянт, дьявол! - хохочут каторжане.
        Абрашкин со счастливой рожей машет рукой.
        - Так точно!
        А ведь этот добродушный человек резал.


Бродяга Сокольский

        - К вам Сокольский. Говорит, что приказали прийти! - доложила мне рано утром квартирная хозяйка.
        - Где же он?
        - Велела на кухне подождать.
        - Да просите, просите!
        Если бы улыбка не была в этом случае преступлением, - трудно было бы удержаться от улыбки при взгляде на "штатский костюм", в который облачился для визита ко мне Сокольский.
        Рыжий, весь рваный пиджак, дырявые штиблеты, необыкновенно узкие и короткие штаны, обтягивавшие его ноги как трико, - совсем костюм Аркашки.
        - А я к вам в штатском, чтоб не смущать вас арестантским халатом, - сказал он.
        - Да будет вам, Сокольский, о таких пустяках. Садитесь, будем пить чай.
        Сначала разговор вязался плохо. Сокольский сидел на кончике стула, конфузливо вынимал из кармана белую тряпку, которую достал вместо платка.
        Но мало-помалу беседа оживилась. Оба москвичи, мы вспомнили Москву, театр, приезжих знаменитостей.
        Оба забыли, где мы.
        Он оказался горячим поклонником Поссарта, я - Барная. Мы спорили, кипятились, говорили горячо, громко, так что хозяйка несколько раз с недоумением, даже с испугом заглядывала в дверь.
        - Чего, мол, это они? Не наделал бы он приезжему господину дерзостей?
        Я продиктовал Сокольскому "Записки сумасшедшего", которые знал наизусть. Записывая их, Сокольский от души хохотал над бессмертными выражениями Поприщина.
        Разговор перешел на литературу. Сокольский особенно любит, знает и понимает Достоевского. Помнит целые страницы из "Мертвого дома" наизусть.
        - Ведь я сам хотел написать "Записки с мертвого острова". Конечно, это был бы не "Мертвый дом". Куда до солнца! Но все-таки хотелось дать понять, что такое теперешняя каторга. Думал, - сам погиб, но пусть хоть как-нибудь пользу принесу. Многие из интеллигентных этим увлекаются. Да потом... бросают. Здесь все бросают... У всех почти начало есть... если только на цыгарки кто не искурил! Вот и у меня. Уцелело. Нарочно вам принес. Возьмете - рад буду.
        Мы заговорили о разнице между "Мертвым домом" и теперешней каторгой.
        Сокольский говорил горячо, страстно, увлекаясь, как человек, которому на своих плечах пришлось вынести все это.
        - Даже не "Мертвый дом"! - говорил он, вскочив со стула и энергично жестикулируя. - Даже не он! Там даже что-то было. Вспомните этот ужас, это отвращение к палачу. А здесь даже и этого нет... А эти дивные строки Федора Михайловича...
        В эту минуту дверь отворилась, и явившийся ко мне с визитом смотритель поселений на полуфразе перебил Сокольского.
        - Сбегай-ка, братец, на конюшню. Вели, чтоб мне тройку прислали!
        - Слушаю, ваше высокоблагородие! - выкрикнул Сокольский и со всех ног бросился из комнаты.
        Я схватился за голову.
        - Зачем вы это?
        Смотритель глядел на меня во все глаза.
        - Что зачем?
        - Да разве нельзя было кого другого послать?.. Хоть бы из уважения ко мне...
        Он расхохотался.
        - Да вы что это? Гуманничать с ними думаете? С мерзавцами? Да поверьте вы мне: мерзавцы, мерзавцы и мерзавцы, - и больше ничего! Что ему сделается?
        С Сокольским мы потом виделись часто. Он деятельно, охотно мне помогал знакомиться с каторгой, собирать песни, составлять словарь арестантских выражений.
        Но каждый раз, как я заговаривал о чем-нибудь, кроме каторги, он весь как-то съеживался и бормотал:
        - Нет, нет. Не надо об этом... Ни о чем не надо... Вы уедете, а мне еще тяжелей будет... Не надо!..
        Одну странность я заметил в Сокольском.
        Он словно чего-то не договаривал... Придет, посидит, повертится на стуле, поговорит о каких-то пустяках и уйдет... Словно давится он чем-то, что никак не может сойти у него с языка.
        Старался навести его на этот разговор.
        - Сокольский, вы, кажется, мне что-то хотите сказать? Пожалуйста, откровенно...
        - Нет, нет... Ничего, ничего... Право, ничего... До свиданья, до свиданья!
        Становилось тягостно.
        - Сокольский, - как-то не без страха начал я, - я скоро уезжаю из Корсаковска. Вы мне много помогли в моей работе... Я за это ведь получаю гонорар и считаю своим долгом...
        На лице Сокольского отразилось страдание. Во взгляде, который он кинул на меня, было много злобы.
        - К вам идет кто-то... идет...
        Его чуть не на половину откушенный язык заплетался и шепелявил еще больше:
        - Ишдет... Ишдет...
        И Сокольский выбежал из комнаты.
        - Да Боже мой! Что ж это все за муки?! - должно быть, вслух крикнул я, потому что хозяйка отворила двери и спросила:
        - Чаю прикажете?! Звали?
        Через несколько времени встречаю моего знакомого, "адвоката за каторгу", "дурачка" Шапошникова.
_______________
         См. очерк "Два полюса".

        - Слушайте, Шапошников. Вы - приятель Сокольского. Он что-то имеет ко мне, да все...
        Шапошников пристально посмотрел мне в глаза и захохотал.
        - Подстрелить вас хочет, ваше высокоблагородие, да все не решается!
        - Как подстрелить? Какой вздор говорите!
        - Как "подстреливают"? Денег попросить семь целковых. Татары насели. Он тут майданщику да другим, за водку и за разное, семь рублей должен. Узнали, что он к вашему высокоблагородию ходит, и насели: "Проси да проси у барина". Избить до полусмерти обещают. А он давится, шельма! Ха-ха-ха!.. Давеча от вас в тюрьму как угорелый прибег. "Догадался!" кричит. Ха-ха-ха!.. В каторге да этакие нежности!
        - Да на-те, на-те вам, Шапошников, пойдите, сейчас же отдайте... Не говорите ему про наш разговор... Скажите, что я вам дал, лично вам... Сделайте там, как хотите...
        Во взгляде Шапошникова на одно мгновение сверкнула какая-то жалость, но он сейчас же прищурил глаза и посмотрел на меня с иронией.
        - Вы кого зарезали?
        - Кто? Я?
        - Вы?
        - Я никого не резал.
        - Никого? Так за что вас на Сахалин послали?
        И Шапошников снова расхохотался своим странным смехом, от которого у непривычного человека мурашки по телу пробегают.


Преступление в Корсаковском округе

        - Мы в тайгу иначе не ходим, как с ножом за голенищем! - говорили мне сами каторжные.
        Вот вам то, что лучше всяких статистических цифр говорит об имущественной и личной безопасности на Сахалине.
        Когда разгружаются пароходы, каторжных на борт Ни за что не пускают.
        - Все уволокут, что попадется!
        У моей квартирной хозяйки поселенцы успели стащить в кухне со стола деньги, едва она отвернулась.
        Несмотря на то, что у меня сидел в это время их начальник, смотритель поселений.
        - Ваше высокоблагородие, простите их! - молила квартирная хозяйка, когда виновные нашлись. - Простите, а то они меня подожгут.
        К ее просьбе присоединился и я.
        - Да бросьте вы их! Ведь, действительно, сожгут дом, по миру пойдет баба.
        Смотритель поселений долго настаивал на необходимости наказания.
        - Невозможно! Под носом у меня смеют воровать. До чего ж это дойдет?
        Но потом энергично плюнул и махнул рукой.
        - А, ну их к дьяволу! Ведь, действительно, с голоду все!
        Кражи, грабежи, воровство сильно развиты в округе.
        Незадолго до моего приезда тут произошло четыре убийства.
        Один поселенец, похороны которого я описывал, хороший, работящий, "смирный" парень, зарезал из ревности свою "сожительницу" и отравился сам.
        Женщина свободного состояния отравила своего мужа, крестьянина из ссыльных, за то, что он не хотел ехать на материк, куда ехал ее "милый" из ссыльнопоселенцев.
        Один поселенец зарезал сожительницу и надзирателя.
_______________
         С несчастным "героем" этого преступления мы уже встречались в "кандальной тюрьме".

        Наконец, об этом упоминалось в разговоре с Резцовым, убит был зажиточный писарь из ссыльно-каторжных.
        Сожительница, которая и "подвела" убийц, не сознается, но, когда я беседовал с ней один на один в карцере, где она содержится, она озлобленно ответила:
        - А чего ж на них смотреть-то, на чертей? Не законный, чай? Поживет, кончит срок, да и поминай его как звали! Куда наша сестра под старость лет без гроша денется!..
        И, помолчав, добавила:
        - Не убивала я. А ежели б и убила, не каялась бы. Всякий о себе тоже должен подумать!
        Вот вам сахалинские "нравы".


Отъезд

        Пароход готов к отплытию.
        По Корсаковской пристани, заваленной мешками с мукой, движется печальная процессия.
        На носилках, в самодельных неуклюжих креслах, несут тяжких хирургических больных, отправляемых для операции в Александровск.
        Страдальческие лица... А впереди еще путешествие по бурному Татарскому проливу...
        Тут же, на пристани, разыгрывается трагедия-комедия... трагикомедия...
        Агафья Золотых уезжает с Сахалина на родину и прощается со своим сожителем, ссыльнопоселенцем из немцев.
        "Агафья Золотых", - это ее "бродяжеское", не настоящее имя, - попала на Сахалин добровольно.
        Ее друг сердца был сослан в каторгу за подделку монеты.
        Чтобы последовать за ним на каторгу, она назвалась бродягой.
        Ее судили, как не помнящую родства, сослали на Сахалин, - здесь ее ждало новое горе.
        Тот, ради кого она пошла на каторгу, умер.
        "Агафья Золотых" открыла свое "родословие" и просила возвратить ее на родину.
        А пока "ходили бумаги", - ведь есть-то что-нибудь надо!
        Агафье пришлось сойтись с поселенцем, пойти в "сожительницы".
        Понемногу она привыкла к сожителю, полюбила его, как вдруг приходит решение возвратить "Агафью Золотых" на родину, в Россию.
        - Прощай, Карлушка! - говорит, глотая слезы, Агафья. - Не поминай лихом. Добром, может, не за что!
        - Прощайте, Агашка! - отвечает немец, молодой парень.
        Катер отчаливает, через полчаса приходит обратно, и на пристань выходит... "Агафья Золотых".
        На пароходе появление "Агафьи Золотых" произвело целую сенсацию.
        - Как, Агафья Золотых? Какая Агафья Золотых? Да ведь мы в прошлом году еще увезли Агафью Золотых? Отлично помним! Из-за нее даже переписка была. Как только пришли в Одессу, Агафья Золотых, не ожидая, пока за ней явится полиция, сбежала с парохода!
        Оказывается, что Агафья Золотых, не желая уезжать от человека, которого она успела полюбить, "сменялась именами" - и под ее именем уехала и гуляет себе по Руси какая-то ссыльно-каторжная.
_______________
         Вот вам доказательство, что, несмотря на фотографические карточки, "смены" бывают и до сих пор.

        Теперь "Агафью Золотых" решительно отказываются принять на пароход.
        - Да ведь это настоящая "Агафья Золотых"! Ее все здесь знают! То была какая-то ошибка! - говорит тюремная администрация.
        - А нам какое дело! Станем мы по два раза одну и ту же "Агафью Золотых" возить!
        Агафью возвращают на берег.
        - Ну, Карлушка, видно, судьба уж нам вместе жить, - говорит Агафья. - Идем домой!
        - Зачем же я с вами пойду, Агашка? - рассудительно отвечает немец. - Я буду брать себе другую бабу, Агашка!
        В ожидании отъезда сожительницы, немец успел присмотреть себе другую, условился, договорился.
        Агафья качает головой.
        - Был ты, Карлушка, подлец, - подлецом и остался. Тфу!
        - Агафья! Агафья! Куда ты? Стой! - кричит ей кто-то из "интеллигенции". - Садись в катер! Я попрошу капитана, может, и возьмет!
        Агафья поворачивается на минутку.
        - А идите вы все к черту, к дьяволу, к лешману! - со злобой, с остервенением говорит она и идет.
        Куда?
        - А черт ее знает, куда! - как говорят в таких случаях на Сахалине.
        Еще раз, - в третий раз уже жизнь разбита...
        Пора, однако, на пароход.
        - Все готово! - говорит... персидский принц.
        Настоящий принц, которому письма с родины адресуются не иначе, как "его светлости".
        Он осужден вместе с братом за убийство третьего брата.
        Отбыл каторгу и теперь что-то вроде надзирателя над ссыльными.
        Он распоряжается на пристани, очень строг и говорит с каторжными тоном человека, который привык приказывать.
        - Алексеев, подавай катер! Пожалуйте, барин! - помогает бывший принц сойти с пристани.
        Последняя баржа, принимающая остатки груза, готова отойти от парохода.
        - Так не забижают, говорили, надзиратели-то? - кричит с борта один из наших арестантов, - из тех, которых мы везем.
        - Куды им! - хвастливо отвечает с баржи старый, "здешний" каторжанин.
        Баржа отплывает.
        Гремят якорные цепи. С мостика слышны звонки телеграфа. Раздается команда.
        - Право руля!
        - Право руля! - как эхо вторит рулевой.
        - Так держать!
        - Так держать!
        "Ярославль" дает три прощальных свистка и медленно отплывает от берегов.
        Прощай, Корсаковск, такой чистенький, веселый, "не похожий на каторгу" с первого взгляда, так много горя, страданий и грязи таящий внутри.
        "Ярославль" прибавляет ходу.
        Берега тонут в туманной дали.
        А впереди "настоящая каторга", Александровск, где содержатся все наиболее тяжкие, долгосрочные преступники, Рыковск, Онор, тайга, тундра, рудники...
        - Корсаковск, это еще что! Рай! - говорит один из едущих с нами сахалинских служащих. - Разве Корсаковск каторга? Это ли Сахалин?
        Все, что я вам рассказал, это только прелюдия к "настоящей" каторге.


Настоящая каторга

        Мы с вами на пароходе "Ярославль" у пристани Александровского поста, "столицы" острова, где находится самая большая тюрьма, где сосредоточена "самая головка каторги".
        Сюда два раза в год пристает "Ярославль" "с урожаем порока и преступления". Здесь этот "урожай" "выгружается", здесь уже все вновь прибывшие арестанты распределяются и отсюда рассылаются по разным округам.
        Сирена пронзительно орет, - словно пароход режут, - чтобы поживее распоряжались на берегу.
        Холодно дует пронзительный ветер и разводит волнение.
        Крупная зыбь колышет стоящие у борта баржи. Пыхтит буксирующий их маленький катерок тюремного ведомства.
        Тоскливо на душе. Перед глазами унылый, глинистый берег. Снег кое-где белеет по горам, покрытым, словно щетиной, колючей тайгой.
        - Это вчера навалило, снег-то, - поясняет кто-то из служащих, приехавший на пароход за арестантами. - Совсем было сходить стал, да вчера опять вьюга началась.
        Сегодня как будто потеплее. Завтра опять вьются в воздухе белые мухи. Туманы. Пронизывающие ветры. И так - до начала июня. Это здесь называется "весна".
        Направо хлещут и пенятся буруны около Трех Братьев, - трех скал, рядом возвышающихся над водой. В море выдалась огромная темная масса мыса Жонкьер, с маяком на вершине. В темной громаде, словно отверстие от пули, чернеет вход в тоннель. Бог его знает, зачем и кому понадобился этот тоннель. Зачем понадобилось сверлить эту огромную гору.
        - Для чего он сделан?
        - А чтоб соединить пост Александровский с Дуэ.
        - Что ж, ездит кто этим тоннелем?
        - Нет. Ездят другой дорогой, - вон там, горами. А нужно везти что, - возят на баржах, буксируют катерами. Да по нем и не проедешь, по тоннелю. Он в извилинах.
        Тоннель вели под руководством какого-то господина, который, вероятно, никогда и в глаза не видал никакого тоннеля. Господин, по сахалинскому обычаю, ровно ничего не понимал в том деле, за которое взялся. Как и всегда, тоннель повели сразу с обоих концов, с таким расчетом, чтобы партии работающих встретились. Но люди все дальше и дальше закапывались в гору, а встречаться не встречались. Было ясно, что работающие партии разошлись. К счастью, среди ссыльно-каторжных нашелся человек, понимающий дело, бывший сапер, Ландсберг, фамилия которого в свое время прогремела на всю Россию и до сих пор еще не забыта. Ему и отдали под команду рабочих. Ценою неимоверных трудов и усилий рабочих удалось поправить ошибку. Провели коридор в бок, и соединили две разошедшиеся в разные стороны половины тоннеля.
        Вернемся, однако, к "разгрузке".
        Арестантов первого отделения вывели на палубу. Присматриваются к унылым берегам. Сахалин, видимо, производит тяжелое впечатление. Вид оторопелый, растерянный.
        Им сделали перекличку по фамилиям.
        - Ну, теперь садись, ребята, - скомандовал офицер. То есть "садись на баржу".
        Арестанты, словно по команде, поджали ноги и... сели на палубе.
        Можно же до такой степени оробеть и смешаться.
        По трапу один за другим, с мешками за плечами, спускаются в баржу каторжане. Баржу качает, арестанты в ней, ослабевшие на ноги, благодаря долгому отсутствию моциона, не могут стоять и валятся друг на друга. Одна баржа наполнена, подводят другую, - нагружают. И катерок, пыхтя и сопя, тащит качающиеся и бултыхающиеся баржи к пристани, далеко выдавшейся в море. А к пароходу уж ползет по волнам другой катерок с двумя с бока на бок переваливающимися посудинами. Разгрузка идет быстро, - и наступает самый тяжелый момент. Из лазарета движется удручающего вида процессия. На самодельных неудобных креслах, на неуклюжих носилках несут больных. Доктора с озабоченными лицами хлопочут около процессии. На их лицах так и читается укор.
        И это перевозочные средства для больных.
        Какие измученные, какие страдальческие лица у несчастных. Одно из них словно и сейчас смотрит на меня. Обвязанная голова. Заострившиеся черты, словно у покойника, с застывшим выражением страдания и муки. Восковое лицо. Провалившиеся глаза, в которых еле-еле светится жизнь, словно погасающий огонек догорающего огарка. С губ его, белых и тонких, срывается чуть слышный стон, скорее жалобный вздох.
        По крутому, почти отвесному трапу, бережно, под наблюдением врачей, но, конечно, все же не без страданий для больных, их сносят в кувыркающуюся на волнах баржу.
        Разгрузка кончена. Жалкий тюремный катерок доставляет нас на пристань.
        Чувствуется, что вы приближаетесь к административному центру. Александровская пристань, это - вполне благоустроенная пристань. Сигнальная мачта. Хорошенький домик, с канцелярией и командой для ожидающих катера господ чиновников. Несколько времени тому назад эту пристань разбило было вдребезги. Но горю помог все тот же истинный благодетель Сахалина по технической части, бывший ссыльно-каторжный господин Ландсберг. Он перестроил пристань уже "как следует". На Сахалине вечно так: сначала сделают кое-как, а потом переделают "по-настоящему". Да и отчего бы и не делать таких опытов: рабочих рук много, и притом даровых.
        По деревянному молу мы идем на берег.
        На моле кипит работа. Каторжане из "вольной тюрьмы" таскают кули, мешки и ящики. Раньше нас пришел какой-то другой пароход и привез товары из Владивостока. Грузополучатели сидят тут же на своих ящиках и зорко поглядывают.
        - Не стащили бы чего.
        Нищая тюрьма тащит, что может.
        - Надзиратель, надзиратель, - раздается пронзительный крик, словно человеку к горлу нож уж приставили, - надзиратель, чего ж ты не смотришь, куда он куль-то прет, оглашенный. Какой же ты надзиратель, ежели воруют, а ты не смотришь. Я смотрителю буду жалиться.
        - Ты куда это куль прешь, такой, разэтакий?
        - Черт же его, проклятого, знал, что это его. Я думал, туды его ташшить надобно. Возьми куль, оглашенный. Ишь, прорвы на тебя нет, орет, анафема.
        - Жулье.
        - Положь мешок, положь мешок, говорят тебе, - слышится в другой стороне.
        Среди этой суетящейся толпы, не замечая никого, медленно движется странная фигура.
        Свита из серого арестантского сукна до пят, похожа на подрясник. Он простоволос. Ветер треплет его белокурые волосы. Серо-голубые, светлые глаза устремлены на небо. На лице застыло выражение какого-то благоговейного восторга. Словно он Бога видит там, в далеких небесах. В одной руке у него верба, другая сложена как для благословения. Он весь унесся отсюда душой, не слышит ничего кругом, идет прямо, как будто кругом пусто и нет никого: его толкают, он не замечает.
        - У-у, анафема. Пропаду на тебя нет.
        Это - несчастный сумасшедший Казанцев, у него mania religiosa. И зиму и лето он ходит вот так, с непокрытой головой, в длинной свите, похожей на подрясник, с высоко поднятой благословляющей рукой. Его нищие родные, пришедшие за ним на Сахалин, сделали себе источник дохода из "блаженненького", ходят за ним и выпрашивают милостыню на "Божьяго человека". В его лице, в его фигуре, в поднятой для благословения руке, в его походке, торжественной и мерной, словно он шествует к какой-то великой, важной цели, есть что-то трогательное, если хотите, даже величественное. Контраст между этим человеком, унесшимся больной душой далеко от этого мира, и кипящей кругом суетой нищих и несчастных, - контраст очень сильный.
        У конца мола противный лязг железа. Здесь работают, под конвоем часовых с ружьями, кандальные.
        - Развязывай штаны, - кричит солдат, стоя перед высоким, мрачного вида, бородатым мужиком, - сейчас развязывай штаны, говорят тебе.
        - А сам и развязывай, ежели тебе есть охота, - спокойно и равнодушно отвечает кандальный. - Да ты не дерися! - кричит он, когда солдат исподтишка дает ему прикладом. - Ты чего дерешься, чувырло братское? Можно и тебе бока-то помять, косопузый.
        - Пришить вас всех тут мало, всех, сколько есть, дьяволов! Хлеб только казенный жрете, пропасти на вас нет, проклятых, - ругается солдат, весь покрасневший со злости, и принимается развязывать каторжанину исподнее белье.
        - Так-то лучше. Давно бы так, - по-прежнему спокойно говорит каторжанин.
        Этот тон, спокойный и равнодушный, по-видимому, особенно злит, раздражает, волнует, мучит и бесит солдата.
        - Молчи лучше. Молчи, пока не пришиб.
        - Много вас здесь, пришибал-то, найдется.
        - Молчи, - кричит солдат, уже весь багровый и от злости и от усилий развязать панталоны одной рукой: из другой нельзя выпустить ружье, - молчи.
        - Да ты не дерись, - кричит опять каторжанин, которому снова влетело в бок ружьем.
        У входа на мол стоят дрожки, тарантасы с каторжными кучерами на козлах. На весь Александровский пост имеется только один извозчик, из поселенцев, да и тот не занимается этим делом постоянно, - не стоит: за делом ли, за бездельем все всегда ездят на казенных. Зато и достается же лошадям на Сахалине. Вот для кого здесь поистине каторжная работа. Целый день в Александровске по главной улице только и слышишь, что звон колокольцев, только и видишь, что бешено мчащиеся тройки "под господ служащих".
        "Вот, - думаешь себе, - какая, должно быть, деятельность кипит на этом острове".
        Если бы спросить у лошадей, они бы ответили, что господа служащие - народ очень деятельный.
        Что это, однако, за странная группа, словно группа переселенцев, расположилась у стены казенного сарая. Старики, молодые, женщины, дети сидят на сундуках, на укладках, с подушками в руках, с образами, с жидким, скудным и жалким скарбом. Это - "беглецы с Сахалина". Новые "крестьяне из ссыльных", люди, окончившие срок каторги и поселенчества, получившие "крестьянство", а вместе с ним и право выезда "на материк". Заветная мечта каждого невольного (да и вольного) жителя Сахалина. Распродав, а то и прямо бросив свои домишки, они стянулись сюда из ближайших и дальних поселений. Желанный, давно жданный, грезившийся во сне и наяву день настал. Свищет ветер, летают и кружатся в воздухе белые мухи, а они сидят здесь, дрожащие, посинелые от холода, не зная, когда их будут сажать на пароход. А сажать будут дня через три, не раньше. Никто не позаботился их предупредить об этом, никто не позаботился сказать, когда именно нужно явиться. И они будут мерзнуть на ветру, на холоде, плохо одетые, с маленькими детьми, боясь пропустить "посадку" и остаться здесь, на проклятом острове.
        - Милай, - ноет баба, - пусти хошь куды. Мне бы ребенка покормить только. Махонький ребенок-то, грудной. Замрет не емши.
        - Здесь и корми. Куда ж тебя еще.
        - Холодно, милай; на этаком-то холоду нешто можно грудью кормить.
        Таков "желанный день". Подойдем к этой полузамерзшей группе.
        - Давно сидите?
        - С авчирашняго дня. Авчирашняго еще числа парохода ждали. Дрогнем, и от вещей отлучиться нельзя: народ шпанка, сейчас свистнет.
        - А куда ж теперь, на материк?
        - Так точно, на материк, ваше высокоблагородие.
        - Ну, а что ж делать будете там на материке?
        - Да уж там, что Бог даст. Что Владисток (Владивосток) окажет.
        - Да ведь на материке-то теперь, во Владивостоке, и своему-то народу делать нечего.
        - Все-таки, думается, там лучше. Все не Сокалин... Как Бог.
        - Ну, а деньги у тебя на дорогу есть?
        - Вот три рубля есть.
        - Да ведь билет стоит не три рубля, а дороже.
        - Может, капитан смилуется, трешницу возьмет.
        - Да не может капитан, у капитана - тариф.
        - Что ж, сдыхать здесь, что ли? Сдыхать на этом острову проклятом? Сдыхать?
        - Подайте, Христа ради, на билет, - слышится то там, то здесь.
        Нищие у нищих просят милостыни.
        В сторонке, отдельно от других, сидит старик на маленькой укладочке и плачет. Всхлипывает как ребенок, и слезы ручьем текут по его посиневшему, восточного типа лицу.
        - Что с тобой, старик?
        - Дэнга, бачка, домой на родына ехать нэт.
        Двадцать три года ждал он этого дня. Двадцать три долгих года. Двадцать три года сахалинской каторги.
        Его фамилия Акоп-Гудович. Двадцать пять лет тому назад, этот маленький, несчастный, плачущий как ребенок, старик, тогда, вероятно, лихой горец, участвовал в похищении какой-то девицы, отстреливался, вероятно, метко и попал на каторгу. Двадцать три года мечтал он об этом дне и копил денег на отъезд. Накопил тридцать рублей, явился, и ему говорят:
        - Куда ты. Нужно сто шестьдесят пять рублей.
        - Братья у меня в Эриванской губернии, жена осталась, дети теперь уже большие. Умирать хотым на родной сторона, - горько рыдает старик.
        И сколько таких, как он, отбывших каторгу, поселенье, мечтавших о возврате на родину, дождавшихся желанного дня, пришедших сюда и получивших ответ:
        - Сначала припаси денег на билет, а потом и возвращайся на родину.
        И сидят они десятками лет на Сахалине, тоскуя о близких и милых, - они, искупившие уже свою вину и несущие все-таки тяжкую душевную каторгу.
        Мимо нас проходит толпа каторжан. Это наши, с "Ярославля". Они поворачивают налево по берегу, к большому одноэтажному зданию "карантина". На дворе карантина уже кишит серая толпа арестантов. А к пристани подходит еще последняя баржа, нагруженная арестантами, которые издали кажутся какой-то серой массой.


Столица Сахалина

I

        Так зовут пост Александровский.
        - Не правда ли, - услышите вы со всех сторон от господ служащих, - в Александровске ничто не напоминает каторги!
        Я не знаю другого места, где все до такой степени напоминало бы о каторге.
        Нигде звон кандалов не слышится так часто.
        Широкие немощеные улицы, маленькие деревянные дома, - все переносит в глухой провинциальный городок. Вы готовы забыть, что вы на каторге. Но раздается лязг кандалов, и из-за угла выходит партия кандальников, окруженная конвоем. И это на каждом шагу.
        Нигде истинно каторжные условия сахалинской жизни не напоминают о себе так на каждом шагу. Нигде истинно каторжная нищета, каторжное бездомовье не бросаются так ярко в глаза. На каждом шагу - фигура поселенца, которая медленно, подобострастно, заискивающе, приниженно приближается к вам, снимая картуз еще за двадцать и тридцать шагов.
        Словно призрак нищеты.
        Типичная фигура сахалинского поселенца. Одежда, перешитая из арестантского бушлата. Что-то такое растрепанное на ногах, не похожее ни на сапоги, ни на коты, ни на что. Тоска на лице.
        Сахалинский поселенец всегда начинает свою речь словами "так что", и всегда обязательно ведет ее "издали".
        - Так что, как мы, ваше выскоблагородие, теперича на Сахалине неизвестно за что...
        - Ну, говори толком, что нужно.
        - Так что, как теперича безо всякой вины...
        - Да говори же, наконец, что тебе нужно.
        - Так что, третий день не емши... Не будет ли вашей начальнической милости...
        - На. Получай - и проваливай.
        А с другой стороны улицы к вам подбирается другая такая же фигура, такая же серая, такая же тоскливая.
        Серые призраки сахалинской тоски.
        И также начинает нараспев, тягуче, тоскливо "песнь сахалинской нищеты":
        - Так что, как мы...
        А впереди десятки, сотни этих серых призраков поют ту же тоскливую песнь.
        Порой среди них вы встретите особенно безнадежно-скорбное лицо.
        Это - сосланные за холерные беспорядки.
        От каторги они все освобождены, перечислены в поселенцы, хозяйства не заводят.
        - Не к чему. Скоро выйдет, чтобы всех нас, стало быть, на родину, в Россию, вернуть.
        И слоняются без дела на посту, куда пришли узнать, нет ли "манифесту, чтоб домой ехать". День идет за днем, и все тоскливее, безнадежнее делаются лица ожидающих возврата на родину.
        Уверенность в том, что их вернут, у этих несчастных так же сильна, как и уверенность в том, что их прислали сюда "безвинно".
        - За что прислан?
        - Так, глупости вышли... Доктора холеру выдумали. Известью стали народ присыпать, живьем хоронить. Ну, мы это, стало быть, не давать. Глупости и вышли. Доктора, стало, убили.
        - За что же убивали?
        - Так. Спужались сильно.
        - Да ты видел, как живых хоронили?
        - Не. Я не видал. Народ видел.
        Вот один из зачинщиков страшных Юзовских беспорядков. Высокий, рослый мужик. Он был, должно быть, страшен в эти грозные дни, когда, обезумев от ужаса, ходил по базару с камнем и кричал:
        - Бей докторов.
        И грозил разбить камнем голову каждому, кто сейчас же не приступит к этой страшной бойне, не пойдет с базара "на докторов".
        Теперь у него истомленный долгим, бесплодным скитанием вид. Все ходит по посту, подавая во все учреждения, всем начальствующим лицам самые нелепые прошения. Он подает их всем: тюремному смотрителю, горному инженеру, землемеру и докторам. Он так и ходит с бумагой в руках, - и стоит ему увидеть на улице какого-нибудь "вольного человека", он сейчас же подаст ему бумагу.
        - Явите начальническую милость...
        - Да насчет чего?
        - Насчет освобождения...
        - Я-то тут при чем. Я, милый, ничего не могу сделать.
        - Господи! Да кто же вступится за правду, за истину.
        В глазах его блещет отчаяние. Он во всем отчаялся, во все потерял веру - в правду, в справедливость. И только в одном уверен глубоко, всем сердцем, всей душой, - в том, что, призывая убивать докторов, он пострадал "безвинно".
        И в этом вы его не разубедите.
        - Как же так. Как не доктора холеру выдумали? Дозвольте вам объяснить...
        И он принимается рассказывать про известь, которой "присыпали народ", и про тех, заживо похороненных, которых он не видал, но зато "народ видел".
        Вот еще интересный сахалинский тип.
        Держится молодцом. Одет щеголевато. Лицо жульническое. Выражение на лице: "готовый к услугам".
        Черный "спинжак". Штаны заправлены в высокие крепкие сапоги. На шее - красный шарф. Выправка бывшего солдата.
        Сослан за вооруженное сопротивление полиции. Был в Москве в каком-то трактире, - при том с отдельными кабинетами, - приказчиком. Что там делалось, в этих "отдельных кабинетах". - Господь его знает. Но когда нежданно ночью явилась полиция, - он пошел на все, чтобы не допустить полиции до "кабинетов". Запер дверь, стрелял, когда ее выломали, из револьвера.
        Теперь отбыл каторгу и числится поселенцем. Целые дни вы его видите только на улице, ничего не делая. На вопрос, чем занимается, говорит:
        - Так... Торгую...
        Когда мне нужно познакомиться поближе с кем-нибудь из наиболее темных личностей, - он для меня неоцененная протекция.
        Как он прикомандировался ко мне, я даже и объяснить не могу. Не успел я ступить на пристань, - он вырос передо мною, словно из-под земли, с своим вечным выражением:
        "Готовый к услугам"...
        Не успеваю я сказать, что мне нужно, он летит со всех ног.
        Лошадь нужно, - ведет лошадь. Квартиру отыскать, - пожалуйте, несколько квартир. На лице готовность оказать еще тысячу услуг. Каких - безразлично. Ни добра ни зла нет для этого человека, "готового служить" чем угодно и как угодно.
        Куда бы я ни пошел, я всюду наталкиваюсь на него. Выхожу утром из дома, - как столб стоит у подъезда. Возвращаюсь вечером, - в темноте вырастает силуэт.
        - Не будет ли каких приказаний назавтра?
        - Да объясни ты на милость: чего тебе от меня нужно. Что ты ко мне привязался.
        - Ваше высокобродие, явите начальническую милость. Так что, как вы со всеми господами начальниками знакомы, вам ни в чем не откажут...
        - Ну, к делу.
        - Билет на выезд на материк. На постройку.
        То есть на постройку Уссурийской железной дороги, которая строится каторжными с острова Сахалин.
        - Когда еще в "работах" был, я на дороге находился, работал всегда усердно, исправно. Начальство мною было довольно. Ваше выскобродие, явите такую вашу начальническую милость...
        И после этого вечный припев при каждой нашей встрече:
        - Господи. Работал. Вегда были довольны. И теперь должон на Сакалине пропадать...
        Замечаю, однако, что более порядочные поселенцы от моего чичероне, уссурийского труженика, что-то сторонятся.
        Спрашиваю как-то у моего кучера, мальчишки из хорошей поселенческой семьи, присланной сюда "за монету":
        - Слышь-ка, что этого, черного, высокого, все как будто чураются.
_______________
         За выделку фальшивой монеты.

        - Не любит его народ, - нехотя отвечает мальчишка.
        - А за что?
        - Кто ж его знает... На дороге там, что ли... палачом был... вот и чураются...
        Вот что называется на Сахалине "работой". И вот на какие работы просится уссурийский труженик.
        - Ты что ж? - спрашиваю его. - Ты мне прямо говори. Я теперь знаю. Ты в палачи хочешь поехать наниматься?
        - Так точно.
        И смотрит на меня такими ясными, такими светлыми глазами.
        Словно речь идет о самом, что ни на есть почтеннейшем труде.
        О, эта сахалинская улица. Какие встречи на ней!
        Надо было мне повидать сахалинскую "знаменитость", палача Комлева.
        Отыскал дом, где он временно приютился.
        - Подождите, сейчас придет, - сказала мне хозяйка каторжанка, отданная в сожительницы.
        И в комнату вошел Комлев с ребенком на руках.
        Комлев явился в пост "на работу", прослышав, что в тюрьмах предстоит повешенье. А "в ожидании работы" нанялся... у поселенки нанчить детей.
        Разве не истинно каторжным веет от таких ежесекундных встреч на посту Александровском, от этих на каждом шагу попадающихся на глаза картин нищеты и крайнего падения?


II

        Мы на главной улице Александровского. Если бы не серые халаты, не арестантские "бушлаты" пешеходов, смело можно было бы вообразить себя на какой-нибудь Миллионной или Дворянской улице маленького городка средней полосы России. Широкая немощеная улица. Тротуары, по которым сделаны дощатые мостики. Палисаднички, в которых прозябают жалкие деревца. Одноэтажные деревянные домики.
        Каменных зданий на главной улице два: очень красивая часовня, построенная в память избавления Государя Императора от угрожавшей опасности во время путешествия по Японии, в бытность Наследником Цесаревичем, и здание метеорологической станции, где помещается также и школа.
        Вид главной улицы в обычное время унылый. Необычное время, это - если приезжает кто-либо из Петербурга. Тогда главная улица становится неузнаваемой. В моей коллекции есть несколько фотографий, снятых с этой улицы во время приезда господина начальника главного тюремного управления. И, конечно, нельзя узнать унылой сахалинской улицы среди триумфальных арок и флагов. Деревянные домишки становятся, разумеется, неузнаваемыми под зелеными хвойными гирляндами, которыми разубраны их стены. Тогда сахалинская улица имеет, действительно, блестящий вид. Удивительно прихорашивается, прикрашивается. То же происходит тогда и со всем вообще Сахалином.
        Если вы вспомните, однако, что на том месте, где теперь находятся часовня, собор, музей, губернаторский дом, метеорологическая станция, клуб, присутственные места, дома служащих, еще пятнадцать лет тому назад был глухой, непроходимый бор, - нельзя не подивиться быстроте роста сахалинской колонизации.
        Пятнадцать лет тому назад - непроходимый лес, теперь - улица, как улица.
        Словно не на каторге, а в обычном унылом провинциальном городишке. Полной иллюзии мешают, как я уже сказал, костюмы пешеходов да еще кости кита, красующиеся на деревянных подпорках перед зданием сахалинского музея. Совсем необычное украшение улицы. Кит был выброшен во время шторма на отмель, и его кости - предмет гордости музея. "Их моют дожди, посыпает их пыль", а навес для них все еще "думают" и "собираются" строить. "Думать" и "собираться" - два самых распространенных занятия на острове Сахалин.
        Сахалинский музей - маленькое, но очень интересное учреждение. Все, что могла дать бедная история и этнография печального острова, вы найдете здесь в нескольких маленьких комнатах. На вас глядят унылые манекены туземцев, дикарей Сахалина: гиляков, орочон, тунгусов, айнов. Тупые, добродушные, плоские лица гиляков в меховых одеждах. Щурят свои калмыцкие глаза тунгусы и орочоны, зашитые в меха. Невыносимо воняют айны в их разноцветных праздничных нарядах из рыбьей кожи, это - загадочное, вымирающее племя, какая-то смесь монгольского типа с кавказским, странные дикари с волосами поэтов и добрыми, мечтательными глазами. Вам покажут в музее домашнюю утварь, оружие этих дикарей, предметы их религиозного культа. Покажут чучела птиц, заспиртованных рыб, водящихся в сахалинских реках, отрезы деревьев, образцы сахалинского каменного угля, кое-какие вещицы, вроде остатков каменного века, по которым можно еле-еле наметить историю дикарей острова Сахалин.
        Есть две-три гипсовых группы, изображающих выволочку каторжанами бревна из тайги. Они свидетельствуют о том, что на Сахалин попал талантливый человек, из которого при других условиях вышел бы недурной скульптор.
        - Ну, а где же отдел, посвященный каторге в этом специальном сахалинском музее? - спросил я у господина заведующего.
        - Каторга меня не интересует.
        И в этом ответе послышалось обычное на Сахалине, типичное полное пренебрежение к каторге, к ее жизни и быту.
        - Меня интересуют только чисто научные вопросы.
        Как будто изучение этих "отбросов общества" не представляет уже ни какого научного интереса.
        Быт каторги меняется в связи с переменой взглядов на преступление и наказание. Веяние великого гуманного века, теплое и мягкое и согревающее, как летний ветерок, все-таки чувствуется и здесь. Многое, что вчера еще было ужасной действительностью, сегодня уже отходит в область страшных преданий. И какой бы богатый, поучительный материал по истории каторги мог бы собрать сахалинский музей.
        Я уже не говорю о том неоцененном материале для ученых, для антропологов, для юристов, для врачей, который погибает на Сахалине, благодаря тому, что там, на каторге, меньше всего интересуются каторгой. Несколько времени тому назад один из врачей начал составлять коллекцию типов преступников. Для съемки так называемых антропологических карточек он устроил при лазарете фотографию. Работы шли прекрасно. Коллекция шла прекрасно и обещала быть ценным вкладом в науку. Как вдруг такое невинное занятие было найдено почему-то предосудительным. Фотографию приказано было уничтожить.
        Почему! По недоразумению, по незнанию... И неоцененный материал для науки гибнет, с одной стороны, вследствие незнания, с другой - вследствие пренебрежения к каторге.
        - Изучать кого же? "Каторгу". - Это на Сахалине кажется таким же смешным, как у нас серьезным.
        Жизнь сахалинских служащих - жизнь унылая, серая, однообразная. Все их ежедневное общение с миром состоит в получении телеграмм "Российского телеграфного агентства". Телеграммы имеются ежедневно за исключением, конечно, тех случаев, когда телеграф испорчен. А это случается часто и подолгу. Тогда сахалинские служащие чувствуют себя окончательно отрезанными от всего мира и, по их словам, чувствуют тогда гнетущую, давящую, ноющую тоску.
        - Словно заперли умирать в каземат, и никто не услышит ни крика, ни вопля, ни стона, - как говорила мне одна из сахалинских дам.
        Телеграммы, этот последний нерв, соединяющий "мертвый остров" с живым миром, получаются служащими в складчину и в посту Александровском печатаются в казенной типографии. Зайдем туда. Здесь, действительно, можно на минуту забыть, что находишься на каторге. Знакомая близкая обстановка: кассы, реалы. Привычный стук литер о "верстатку". Запах типографской краски. Из всех сахалинских мастерских здесь мы можем рассчитывать на прием наиболее теплый, дружеский, в котором есть даже что-то родственное. Журналист и наборщик, когда они встречаются между собой, - как во встрече двух солдат одного и того же полка. К тому же приятно и поговорить на этом особом языке типографских терминов, близком и понятном нам обоим. На языке, на котором давно не приходилось говорить.
        - Чисто, как я в Москве, - улыбаясь, говорит мне метранпаж.
        Мы оказываемся старыми знакомыми. Он из Москвы, набирал в той газете, где я писал. Судился за преступление, которое слушалось при закрытых дверях.
        Бедная техническими средствами сахалинская типография работает на славу, - и на простом "тискальном станке" ухитряется печатать официальное издание "Сахалинский календарь" в тридцать печатных листов. В некотором роде подвиг, который из читателей оценят только господа типографы.
        Среди наборщиков оригинальный тип. Старичок в очках. Бродяга. Всю свою жизнь состоит при "журнальном деле".
        - Еще работал в покойном, блаженной памяти, "Морском Сборнике".
        И он говорит о "покойном", как будто речь идет об умершем родственнике. С какой любовь он говорит со мной о журнале.
        - Скучаете здесь по журналам?
        Он улыбается грустной улыбкой.
        - Шибко-с. Ведь вся жизнь прошла в этом деле. Свыкнешься... Одно вот теперь успокоение нахожу: когда телеграммы набирать. Набираешь, - ровно "на газете" работаешь. Так иной раз замечтаешься, - смешно-с...
        И на глазах старика, смеющегося над своими мечтаниями, навертываются слезы.
        - А за что здесь-то?
        - Из бродяг-с.
        - И нельзя открыться?
        - Невозможно-с.
        Чего натворил этот старичок, находящий себе поэзию в наборе телеграмм и говорящий, словно о человеке, о "покойном журнале"?
        В переплетной при типографии мы встречаем интересную личность - в некотором роде недавнюю "знаменитость".
        Петербургский "убийца в Апраксином переулке". Преступление, обратившее на себя внимание своим спокойствием, жестокостью, зверством. Молодой парнишка, он убил с целью грабежа трех женщин. Присужден к двадцати годам каторги. Вот странные глаза. Совершенно желтого, золотистого цвета. Такие глаза бывают только у кошек. Он смотрит на вас прямо, открыто, зорко, и, если можно так выразиться, никакой души не чувствуется в этих глазах. Ни злой ни доброй, - так, совсем никакой. Такой взгляд встречается у особенно зверских, холодных и спокойных убийц с целью грабежа. Они, обыкновенно, очень благообразны, даже симпатичны. На лице у них вы напрасно стали бы искать какой-нибудь "печати Каина", каких-нибудь "зверских" черт. Только в глазах нет тихого мерцания души. Только во взгляде вы читаете, что чего-то человеческого не хватает этому существу. И вы ясно представляете себе, как он убивал. Он смотрел, вероятно, на свою жертву тем же спокойным взглядом. Холодным, пристальным взглядом очковой змеи. И от этого взгляда холодно, вероятно, делалось на душе у жертвы. Ни злобы, ни ненависти, ни бешенства не было в этом взгляде. Он смотрел с любопытством на льющуюся кровь, на предсмертные судороги жертвы. С любопытством кошки, раздавившей лапой таракана. И только. Чувство жалости, чувство сострадания атрофировано у этих людей, - читается в их взгляде. Они лишены от рождения чувства жалости, как бывают люди, лишенные от рождения чувства зрения.
        Бойкий, расторопный мальчишка смотрит своими кошачьими глазами и спокойно рассказывает, как убивал.
        - Как же это так?
        - С куражу.
        - Пьян был?
        - Никак нет. А так вся жизнь тогда в кураже была. Лакеем служил, половым. Постоянный кураж кругом. С куражу и подумал: "Пойтить, убить, - денег добуду".
        - Ну, а теперь?
        - К ремеслу приучаюсь.
        И он с любовью, - с любовью, в которой есть что-то сантиментальное, - показывает переплет, который только что сделал.
        Переплет, любовно сделанный теми же руками, которые так спокойно убивали людей.
        - Отличный переплет, братец, у тебя вышел.
        По его лицу расплывается широчайшая улыбка удовольствия.
        Удивительно странное впечатление производит этот мальчик, из зверя-убийцы превращающийся в подмастерье, которого тешит его дело. Словно зарезал троих и сел в игрушки играть.


Приговаривается к каторжным работам

        Выражаясь по-сахалински, в "пятом" (1895) году на Сахалин было сослано две тысячи двести двенадцать человек, в "шестом" - две тысячи семьсот двадцать пять.
        Замечательное дело: мы ежегодно приговариваем к каторжным работам от двух до трех тысяч, решительно не зная, что же такое эта самая каторга?
        Что значат эти приговоры "без срока", на двадцать, на пятнадцать, на десять лет, на четыре, на два года?
        А потому, прежде чем ввести вас во внутренний быт каторги, познакомить с ее оригинальным делением на касты, ее обычаями, нравами, взглядами на религию, закон, преступление и наказание, - я должен познакомить вас с тем, что такое эта самая "каторга", какому наказанию подвергаются люди, ссылаемые на Сахалин.
        Как мы уже видели, все каторжники делятся на два разряда: разряд испытуемых и разряд исправляющихся.
        В разряд испытуемых попадают люди, приговоренные не меньше, как на пятнадцать лет каторги.
        Бессрочные каторжники должны пробыть в разряде испытуемых восемь лет, присужденные к работам не свыше двадцати лет - пять лет и присужденные к работам от пятнадцати до двадцати лет - четыре года. Остальные, обыкновенно, сейчас же зачисляются в разряд "исправляющихся".
        Только тюрьма для испытуемых и представляет собою "тюрьму", так, как ее обыкновенно понимают.
        "Испытуемая", или, как ее обыкновенно зовут в просторечье, "кандальная" тюрьма построена обыкновенно совершенно отдельно, огорожена высокими "палями", - забором. Вдоль стен ходят часовые, что не мешает "испытуемым" бегать и из этих стен, на виду у этих часовых. Какой стеной удержишь, каким часовым испугаешь человека, которому, кроме жизни, нечего уже больше терять? И которому смерть кажется "сластью" в сравнении с этой ужасной жизнью в "кандальной"?
        Доступ посторонним лицам в тюрьму для испытуемых закрыт. Их держат, как зачумленных, совершенно изолированно от остальной каторги, даже больницы для "испытуемых" - совершенно отдельные. Но это, конечно, ничуть не мешает "исправляющимся" арестантам все-таки проникать в "кандальную", приносить туда водку, играть в карты. Изобретательности, находчивости каторги нет пределов. Да к тому же на Сахалине все покупается, и покупается очень дешево.
        От весны до осени, с начала и до окончания "сезона бегов", - испытуемым арестантам бреют половину головы и заковывают в ножные кандалы. И тогда сахалинский воздух, и без того проклятый, наполняется еще и лязгом кандалов. Еще издали, подъезжая к тюрьме, вы слышите, как гремит цепями, "кандальная". От весны до осени, наполовину бритые арестанты, теряют человеческий облик и приобретают "облик звериный", омерзительный и отвратительный. Что, конечно, глубоко мучит тех из испытуемых, которые ни о каких "побегах" не думают и решили было терпеливо нести свою тяжкую долю. Это заставляет их решаться на такие поступки, которые при других условиях, быть может, и не пришли бы им в голову.
        Время работ как "испытуемых", так и "исправляющихся" полагается по расписанию, глядя по времени года, от семи до одиннадцати часов в сутки. Но это расписание никогда не соблюдается. Если есть пароходы, в особенности Добровольного флота, которые терпеть не могут никаких задержек, каторжные работают, "сколько влезет" и даже сколько не влезет. Тогда каторжане превращаются совсем в крепостных господ капитанов. И я сам был свидетелем, как работы, начинавшиеся в пять часов утра, оканчивались в одиннадцать часов вечера: разгружался пароход Добровольного флота.
        Кроме трех дней для говенья и воскресений, праздничных дней для "испытуемых" каторжников полагается в год четырнадцать.
        Крещение, Вознесение Господне, Троицин и Духов дни, Благовещение, - все это не праздники для испытуемых. Но и это требование закона не всегда соблюдается. И из этих четырнадцати дней отдыха у "испытуемых" отнимается несколько. Я сам был свидетелем, как каторжных гнали разгружать пароход Добровольного флота в праздник, в который они, по закону, освобождены от работы. Заставляли их работать тогда в такой день, когда даже крепостные в былое время освобождались от работ.
        Отсюда возникают те бунты, которые вызывают "соответствующие меры" для усмирения. Меры, при которых часто достается людям ни в чем неповинным и которые еще больше озлобляются и без того достаточно мучающуюся каторгу.
        Так было и тогда. "Кандальные" арестанты Корсаковской тюрьмы решительно отказались идти разгружать пароход в праздник.
        - Не закон!
        Им напрасно обещали, что вместо этого дня им дадут отдохнуть в будни.
        - Знаем мы эти обещания! Сколько дней так пропало! - отвечали кандальные каторжной тюрьмы и решительно не вышли на работу.
        - Вот-с она, вот-с, до чего доводит эта "гуманность"! - со скорбью и злобой говорил мне по этому поводу смотритель. - Как же! У нас теперь "гуманность". Начальство не любит, чтоб драли! Что ж, я вас спрашиваю, я стану с ними, мерзавцами, делать?!
        А каторжанин, к которому я обратился с вопросом:
        - Почему вы не хотите выходить на работу? Ведь хуже будет!
        Отвечал мне, махнув рукой:
        - Хуже того, что есть, не будет. Помилуйте, ведь нам для того и праздничный день дан, чтоб мы могли хоть на себя поработать, хоть зашить, пришить что. Ведь мы наги и босы ходим. Оборвались все. День-деньской без передышки, да еще и в законный праздник, да еще в кандалах, иди на них работать. Где уж тут хуже быть!
        Изменить на Сахалине установленный самим законом порядок ровно ничего не стоит любому капитану, находящемуся в хороших отношениях со смотрителем.
        - Надо поехать к смотрителю! - говорит агент какой-нибудь торговой фирмы. - Сказать, чтоб людей послал. А то пароход наш зафрахтованный пришел. Что ж ему так-то стоять!
        - Да ведь сегодня, по закону, такой праздник, когда каторжные освобождены от работы!
        - Ничего не значит.
        - Да ведь по закону!
        - Пустяки.
        Если вы к этому прибавите дурную, вовсе не питательную пищу, одежду и обувь, решительно не греющие при, мало-мальском холоде, - вы, быть может, поймете и причины того, что терпение этих "испытуемых" людей подчас лопается, и причины их безумных побегов и причину того озлобления, которым дышит каторга.
        Я, по возможности, избегал посещать кандальные тюрьмы вместе с господами смотрителями. Мне хотелось провалиться на месте от тех вещей, которые им в лицо говорили каторжане. Говорили с такой дерзостью, какая никогда не приснится нам. С дерзостью людей, которым больше уж нечего бояться. Говорили, рискуя многим, чтобы только излить свое озлобленное чувство, - говорили потому, что уж, вероятно, язык не мог молчать.
        В "кандальной" Рыковской тюрьме, когда я приехал туда, царило такое озлобление, что смотритель не сразу решился меня вести.
        - Да это такие мерзавцы, которых и смотреть не стоит! - "разговаривал" он меня.
        - Да ведь я и на Сахалин приехал смотреть не рыцарей чести!
        "Кандальное" отделение сидело уже две недели "на параше". Они отказывались работать, их уже две недели держали взаперти, никуда не выпуская из "номера", только утром и вечером меняя "парашу", стоявшую в углу. В этом зловонном воздухе люди, сидевшие взаперти, казались, действительно, зверями. И, не стану скрывать, было довольно жутко проходить между ними. Каждый раз, когда я касался вопроса: "Почему не идете на работу?" - было видно, что я касаюсь наболевшего места.
        - И не пойдем! - кричали мне со всех сторон. - Пускай переморят всех, - не пойдем!
        - Ты за что? - обратился к одному, стоявшему "как истукан" у стенки и смотревшему злобным взглядом.
        - А тебе на что? - ответил он таким тоном, что один из каторжников тронул меня за рукав и тихонько сказал:
        - Барин, поотойдите от него!
        Принимая меня за начальство, они нарочно говорили таким тоном, стараясь вызвать меня на резкость, на дерзость, думая сорвать на мне накопившееся озлобление.
        "Испытуемые" посылаются на работы не иначе, как под конвоем солдат. И вы часто увидите такую, например, сцену. "Испытуемые" разогнали пустую вагонетку, на которой они перевозят мешки с мукою, и повскакали на нее. Вагонетка летит по рельсам. А за нею, одной рукой поддерживая шинель, в которой он путается, и с ружьем в другой, задыхаясь, весь в поту, бежит солдат. А на вагонетку каторжане его не пускают:
        - Нет! Ты пробегайся!
        - Братцы, ну, зачем вы такое свинство делаете? - спрашиваю как-то у каторжан. - Ведь он такой же человек, как и вы!
        - Эх, барин! Да ведь надо же хоть на ком-нибудь злость сорвать! - отвечают каторжане.
        Зато не на редкость и такая, например, сцена.
        Один из "испытуемых", с больной ногой, поотстал от партии поправить кандалы. Конвойный его в бок прикладом.
        - Ну, за что ты его? - говорю. - Видишь, человек больной.
        Конвойный оглянулся:
        - А ты не лезь, куда не спрашивают!
        И во взгляде его светилось столько накипевшей злобы.
        Вот еще люди, которые отбывают на Сахалине действительно каторжную работу!
        В посту Александровском, в клубе для служащих, служит лакеем Николай, бывший конвойный, убивший каторжника и теперь сам осужденный на каторгу.
        - Как живется? - спрашиваю.
        - Да что ж, - отвечает, - допрежде, действительно, конвойным был, а теперь, слава Богу, в каторгу попал.
        - Как - слава Богу?
        - А то что ж! Работы-то те же самые, что и у них: так же бревна, дрова таскаем. Да еще за ними, за чертями, смотри. Всякий тебе норовит подлость сделать, издевку какую учинить, "засыпать". Того и гляди, - влетишь за них. Гляди в оба, чтобы не убег. Да поглядывай, чтобы самого не убили. А тронешь кого, - сам под суд. Нет, в каторге-то оно поспособней. Тут смотреть не за кем. За мной пусть смотрят!
        Пройдитесь пешком с партией кандальных, идущих под конвоем. О чем разговор? Непременно про конвойных. Анекдоты рассказывают про солдатскую глупость, тупость, хохочут над наружностью конвойных, а то и просто ругаются.
        А каторга, надо ей должное отдать, умеет человеку кличку дать. Такую, что его и в жар и в холод бросит. И шагают конвойные с озлобленными, перекошенными от злости, лицами, еле сдерживаясь.
        - А ты слушай! - злорадствует каторга.
        Замолкнет на минутку партия, - и сейчас же какой-нибудь снова начнет:
        - Какие, братцы вы мои, самые эти солдаты дурни, - и уму непостижимо!
        И "пойдет сначала".
        Немудрено, что эти несчастные, в конце-концов, озлобляются невероятно. Даже служащие жалуются на них:
        - Хуже каторжных.
        Иду как-то слишком близко от какого-то амбара.
        - А ты, черт, зачем здесь ходишь! - кричит часовой. - Не смей здесь ходить, дьявол!
        - Да ты чего же сердишься-то? Ты бы без сердца сказал.
        - Рассердишься тут! - как будто немножко смягчившись, сказал часовой, но сейчас же опять "вошел в сердце". - Да ты не смей со мной разговаривать! Ежели будешь со мной разговаривать, я тебя прикладом!
        Люди, действительно, озлоблены до невероятия. Это взаимное озлобление особенно сказывается при бегстве каторжных и при ловле их солдатами.
        - Жалко, что не убил конвойного! - с сожалением говорил беглый, добродушнейший, в сущности, парень, бежавший для того, чтобы переплыть на лодке... в Америку.
        - Да зачем же это тебе?
        - А с нами они что делают, когда ловят?!
        Такова атмосфера, которою дышит "испытуемая" тюрьма.
        Озлобленные "испытуемые" вселяют к себе страх, который господа смотрители стараются обыкновенно прикрыть презрением:
        - Я с такими мерзавцами и разговаривать-то не хочу. Если негодяй, - так я его и видеть не желаю!
        Можете себе представить, что творится в "испытуемых" тюрьмах, предоставленных целиком на усмотрение надзирателей, часто тоже из бывших каторжных. Что делается в этих тюрьмах, наполненных тягчайшими преступниками и месяцами не видящих никакого начальства. Что там делается с каторжными и каторжными же над каторжными.
        - Да и зайти опасно! - объясняют господа служащие. - Ведь это все дышит злобой!
        И это правда... Хотя ходят же туда доктора Лобас, Поддубский-Чердынцев. И я думаю, что самым безопасным на Сахалине местом для семейств всех этих лиц была бы кандальная тюрьма, а именно то ее отделение, где содержатся бессрочные. Здесь они могли бы чувствовать себя застрахованными от малейшей обиды. Почему это, - в другом месте.
        Благодаря массе различных причин, атмосфера "испытуемой" тюрьмы - недовольство, ее религия - протест. Протест всеми мерами и всеми силами.
        Подчас этот протест носит забавную, но на Сахалине небезопасную для протестующих форму. "Испытуемые", например, не снимают шапок. Еду как-то мимо партии кандальных. Смотрят вызывающе, - только один нашелся, снял шапку.
        Я ответил ему тем же, снял шапку и поклонился. Моментально вся партия сняла шапки и заорала:
        - Здравствуйте, ваше высокоблагородие!
        И изводили же они меня потом этим сниманием шапок!
        Такова "кандальная" тюрьма.
        По правилам, в ней содержатся только наиболее тяжкие преступники, от "пятнадцатилетних" до бессрочных каторжников включительно.
        Но, входя в "кандальную", не думайте, что вас окружают исключительно "изверги рода человеческого". Нет. Наряду с отцеубийцами вы найдете здесь и людей, вся вина которых заключается в том, что он загулял и не явился на поверку. В толпе людей, одно имя которых способно наводить ужас, среди "луганского" Полуляхова, "одесского" Томилова, "московского" Викторова можно было видеть в кандалах бывшего офицера К-ра, посаженного в кандальную на месяц за то, что он не снял шапки при встрече с господином горным инженером. Я знаю случай, когда жена одного из господ служащих просила посадить в кандальную одного каторжника за то... что он ухаживал за ее горничной, вызывал на свидания и тем мешал правильному отправлению обязанностей. И посадили, временно перевели "исправляющегося" в разряд "испытуемых" по дамской просьбе.
        Как видите, здесь смешано все, как бывает смешано в выгребной яме.
        И человек, только не снявший шапки, гниет в обществе убийц по профессии.
        Окончив "срок испытуемости", долгосрочный каторжанин из "кандальной" переходит в "вольную тюрьму"...
        Так в просторечье зовется "отделение для исправляющихся".
        Сюда же попадают прямо, по прибытии на Сахалин, и "краткосрочные" каторжники, то есть приговоренные не более, чем на пятнадцать лет каторги.
        "Исправляющимся" дается более льгот. Десять месяцев у них считается за год. Праздничных дней полагается в год двадцать два. Им не бреют голов, их не заковывают. На работу они выходят не под конвоем солдат, а под присмотром надзирателя. Часто даже и вовсе без всякого присмотра. И вот тут-то происходит чрезвычайно курьезное явление. Самые тяжкие, истинно "каторжные" работы, например, вытаска бревен из тайги, заготовка и таска дров, достаются на долю "исправляющихся" - менее тяжких преступников, в то время как тягчайшие преступники из отделения испытуемых исполняют наиболее легкие работы. Человек, приговоренный на четыре-пять лет за какое-нибудь нечаянное убийство во время драки, с утра до ночи мучится в непроходимой тайге, в то время как человек, с заранее обдуманным намерением перерезавший целую семью, катает себе вагонетки по рельсам.
        - Помилуйте! Разве мы можем посылать "испытуемых" в тайгу? Конвоя не хватит, солдат мало.
        Судите сами, может ли такой "порядок" внушить каторге какое-нибудь понятие о "справедливости" наказания, - единственное сознание, которое еще может как-нибудь помирить преступника с тяжестью переносимого наказания.
        - Какая уж тут правда! - говорят "исправляющиеся". - Что кандальник головорез, так он поэтому и живи себе барином: вагончики по рельцам катай. А что я смирный да покорный и меня без конвоя послать можно, так я и мучься в тайге. Нешто мое-то супротив его-то преступленье?
        Тюрьма для исправляющихся, это - менее всего тюрьма. Прежде всего, это - ночлежный дом, грязный, отвратительный, ужасный.
        Когда я вошел первый раз под вечер в "номер", где содержатся бревнотаски, дровотаски и вообще занимающиеся более тяжкими работами, у меня закружилась голова и начало "мутить". Такой там "дух"!
        Арестанты только что вернулись из тайги, где они работали по колено в талом снегу. Онучи, "коты", бушлаты, - все было на них мокрое. И они лежали в поту, во всем мокром, на нарах. Я велел одному раздеться и должен был отступить: такой запах шел от этого человека.
        - Да ведь ты преешь весь?
        - Что же делать-то! Прею. На ноги вон и то уж больно вступить.
        - Чего ж ты не разденешься? Не развесишь платье посушить?
        - Развесь! Развесил вон Кузька халат да онучи, задремал, - и свистнули.
        - Это у нас недолго! - подтверждали, улыбаясь, каторжане.
        Можете себе представить, что делается с этими людьми, по неделям не раздевающимися. Если бы кто-нибудь и пожелал вести себя почище, благодаря общим нарам, это - невозможно. У них и паразиты общие. Помню, разговариваю в Онорской тюрьме с одним белобрысым арестантом, а каторжане меня предупреждают:
        - Барин, велите-ка ему от вас поотодвинуться: с него падают.
        И с этаким-то субъектом лежать рядом на нарах! Заботься тут о чистоте!
        Этим объясняется и "непонятная", как говорят господа смотрители тюрем, страсть каторжан спать под нарами.
        - Не лежится ему на нарах, под нары, в слякоть лезет!
        Лучше уж лежать в "слякоти", чем рядом с таким субъектом!
        Мне говорили многие из каторжан, что они сначала даже есть не могли.
        - Тошнило. Везде ползают... Да и теперь припрячешь хлеба кусок: "прийду, мол, с работы, - пожую". Возьмешь, а по нем ползут... Тфу!
        Каждый раз, когда мне случалось провести несколько часов в тюрьме, мое платье и белье было полно паразитов. Чтобы дать вам понятие об этой ужасающей грязи, я скажу только, что должен был выбросить все платье, в котором я ходил по тюрьмам, и остригся под гребенку. Других средств "борьбы" не было! И в такой обстановке живут люди, которым нужны силы для работы.
        Второе назначение "вольной тюрьмы" - быть игорным домом. Игра идет с утра до ночи и с ночи до утра. В каждую данную минуту заложат банк в несколько десятков рублей. Игра идет на деньги и на вещи на пайки хлеба за несколько месяцев вперед, на предстоящую дачку казенного платья. Все это сейчас же можно реализовать у тюремных ростовщиков, вертящихся тут же. Играют каторжане между собой. Сюда же являются играть и поселенцы. Играют старики и... дети. При мне в Дербинской тюремной богадельне поселенец, явившийся продавать в казну картофель, проиграл вырученные деньги, телегу и лошадь. В Рыковской тюрьме к смотрителю при мне явилась с воем баба-поселенка.
        - Послала мальчонку в тюрьму хлеба купить. А они, изверги, заманули его в номер и обыграли.
        - Не верьте ей, ваше высокоблагородие, - оправдывалась каторга, - она сама посылает мальчонку играть. Кажный день он к нам ходит. Выиграет, - небось, ничего, а проиграл, - "заманули". Заманешь его, как же!
        На поверку это все оказалось правдой...
        "Исправляющиеся" выходят из тюрьмы в течение дня свободно. Они обязаны только исполнить заданный "урок" и явиться вечером к поверке. Все остальное время они шатаются, где им угодно. Точно так же свободно входят и выходят из тюрьмы посторонние лица; это облегчает сбыть краденого. Около "тюрьмы исправляющихся" всегда толпится несколько десятков поселенцев, по большей части татар. Это - все ростовщики, покупатели краденого.
        Третья роль, которую играет "вольная тюрьма", это - быть притоном и бездомовных и даже беглых.
        Тюрьма, надо ей отдать справедливость, с большой жалостью относится к участи "поселенцев". Ведь "поселенец", это - будущее "каторжника". Зайдя во время обеда в "вольную тюрьму", вы всегда застанете там кормящихся поселенцев. Хлеба каторжане им не дают.
        - Потому самим не хватает.
        А похлебки, "баланды", которую каторга продает по пять копеек ведро на корм свиньям, отпускают сколько угодно. Таким образом, в годы безработицы и голодовки, в "вольной тюрьме", говоря по-сахалински, "кормится в одну ручку" подчас до двухсот поселенцев. В вольную же тюрьму ходят ночевать и бездомовные поселенцы, пришедшие "с голоду" в пост из дальнейших поселений и не имеющие где приклонить голову.
        Они приходят перед вечером, забираются под нары и там спят до утра.
        Право, есть что-то глубоко трогательное в этом милосердии, которое оказывают нищие нищим. И сколько раз воспоминание об этом поддерживало меня в те трудные минуты, когда мой ум мутился, и каторга, благодаря творящимся в ней ужасам, казалась мне только "скопищем злодеев". Нет, даже в тюрьме, в этой злой, гнойной яме, живет "человек"!
        "Вольная тюрьма" служит часто притоном для беглых каторжников, бежавших из других округов. Так, например, страх и ужас Сахалина, Широколобов, отковавшийся от тачки и бежавший из Александровской кандальной тюрьмы, Широколобов, за поимку которого обещано 100 рублей, неуловимый Широколобов, для поимки которого посылают целые отряды и переодетых сыщиков-надзирателей, - этот самый Широколобов тихо и мирно скрывался целую зиму в Рыковской тюрьме.
        - И получал казенный паек! Какова бестия! - восклицали начальники округа и смотритель тюрьмы.
        - Да как же это могло случиться?
        - А очень просто. В лицо мы его не знаем. Почем знать: кто он такой? А каторга уж, разумеется, не выдаст. Так и прожил всю зиму. А потеплело, ушел - и "дела творит". Что с ним поделаешь?
        Вообще, вольности "вольных тюрем" неисчислимы. Надо было мне отыскать арестанта П., известного преступника. Справляюсь у смотрителя.
        - На мельнице работает.
        Иду на мельницу.
        - Нет.
        В другой раз "нету". В третий "нету". Ходил в шесть часов утра, - все "нету". За это время каторга успела уж со мной познакомиться, я уже стал пользоваться ее доверием. Мне и говорят на мельнице:
        - Да он здесь, барин, никогда и не бывает. Он за себя другого поставил. За полтора целковых в месяц нанял. А сам в тюрьме постоянно. У него там дело: он и майданщик (содержатель буфета и тюремного стола), он и барахольщик (старьевщик), он и отец (ростовщик).
        Посмотрел из любопытства на "сухарника" (человек, который нанимается за другого нести каторгу). Жалкий мужичонка, приговоренный на четыре года за убийство в драке, в пьяном виде, в престольный праздник. До часа дня он работает на мельнице за другого, а с часа до вечера исполняет свой урок. В чем только душа держится, а несет две каторги.
        И такие случаи на Сахалине не только не редки, - они ординарны, заурядны, обыкновенны. Человек, в пьяном виде попавший в беду, отбывает двойную каторгу, а преступник по профессии, один из "знаменитейших" убийц, гуляет, обирает каторгу, наживается на этих несчастных.
        Полтора рубля на Сахалине, это - побольше, чем у нас пятнадцать.
        Таковы нравы тюрьмы для исправляющихся.
        За хорошее поведение арестанта, по истечении некоторого времени, могут освободить совсем от тюрьмы. Он переходит тогда в "вольную каторжную команду", живет не в тюрьме, а на частной квартире, и исполняет только заданный на день "урок".
        И если бы вы знали, как все, что есть мало-мальски порядочного в тюрьме, стремится к этому! Как они мечтают вырваться из этой физической и нравственной грязи тюрьмы и поселиться на вольной, на "своей" квартирке. Но, к сожалению, это не всем удается, не всем желающим дается. Сам смотритель не может знать каждого из сотен своих арестантов. Аттестация о "хорошем поведении" зависит от надзирателей, часто самих бывших каторжников. "Представление" о переводе в вольную команду составляется писарями, назначаемыми исключительно из каторжных. Они все держат в своих руках. И часто, из-за неимения двух-трех рублей, бедняге-каторжанину приходится отказаться от мечты о "своем" угле, от всякой надежды на облегчение участи...
        Вырвавшиеся всеми правдами и неправдами в "вольную команду" или снимают где-нибудь койку за полтинник в месяц, или живут по двое в хибарках. В каждом посту есть такая "каторжная слободка".
        Заходишь, - бедность страшная, имущества никакого. А у людей все-таки в глазах светится довольство.
        - Слава Те, Господи, вырвались из "ее", проклятой.
        Сами себе господа! Хибарка - повернуться негде. И Боже, что за людей сводит судьба вместе! Зайдем в одну мазанку. На пространстве в пять шагов длины и ширины живут двое.
        Один - поляк. Ему сорок лет от роду, а на вид - шестьдесят. Он похож на огромный, сгорбившийся скелет. Лицо желтое, обтянутое. Глаза горят мрачным огнем. Он вечно угрюм, необщителен, ни с кем не говорит. Присужден на двадцать лет за то, что нанял убийц убить жену. Он замучен был ревностью, но боялся убить сам. Много, вероятно, бурь пережил этот преждевременно поседевший, сгорбившийся, высохший человек.
        Его "половинщик" - паренек Воронежской губернии. Попал за насилие над девушкой.
        - Пьян был, ваше высокородие. Гурьбой шли. А она навстречу. Может, я, а может, и не я. Ничего не помню!
        И живут эти два полюса вместе.
        Вот другая пара.
        "Сурьезный", старый мужик, сибиряк. Атлет по сложению. Лицо всегда строгое. Глаза светятся холодным, спокойным блеском. В них чуется заледенелая душа. Так же холодно и спокойно, вероятно, смотрели эти глаза и в то время, когда он, хозяин постоялого двора, убивал топором четырех спавших постояльцев: трех захмелевших купцов и ямщика. Натура сильная, могучая. Его "бес попутал". Когда такого человека "бес попутает", он пойдет на все, не остановится ни перед чем. Жалость, сострадание чужды его душе. Он слишком могуч для таких "слабостей". От него веет настоящей трагической фигурой.
        Вместе с ним живет рыжий мужичонка, добродушнейшее в мире существо, который даже о своем преступлении вспоминает так, что нельзя не улыбнуться.
        - На сходе было... Мужика не в число, знать, ударили, а мужик-от осерчал, да и помер, дай Бог ему царствия небесного, вечный покой!
        - И ничего? Уживаетесь? - спрашиваю.
        - Парень не озорник! - отзывается старик о своем "половинщике".
        - Живем! Чаво ж нам?! - улыбается мужичонка.
        Повторяю, в общем, по большей части, стремящиеся жить на вольной квартире, это - лучшее, что есть на каторге. Игроки, моты, пьяницы, ростовщики, - тем не в пример "способнее" жить в тюрьме. И когда подумаешь, что в их обществе должен гнить хороший человек только потому, что у него нет двух-трех рублей для надзирателей и писарей за "аттестацию" и "представление"!
        "Кандальная", "вольная тюрьма" и "вольная команда" - перед нами прошла вся тюремная карьера каторжника. Обычный порядок.
        Но весь этот порядок опрокидывается вверх ногами, если за прибывшим на Сахалин самым тяжким преступником следует семья и, особенно, если, к тому же, он хорошо знает какое-нибудь мастерство.
        Если он, например, хороший слесарь, токарь или резчик по дереву, - он уже не обыкновенный арестант, а persona grata, даже persona gratissima. Уж не он ищет, а в нем ищут. В Александровске, например, есть резчик Кейзер. И вы сразу видите в обращении с ним даже общую почтительность. Еще бы! Это - единственный резчик во всем посту; нужно кому-нибудь из служащих хорошенькую вещицу - бегут к нему. Он тонко и искусно выполняет те вещи, которые посылают в Хабаровск, чтобы показать, как процветают и на какой высокой ступени развития стоят сахалинские мастерские.
        - Ему лафа! - помню, с иронической улыбкой говорил мне про него один кандальник. - А только я вам скажу, он не то что хороший резчик по дереву, а недурно режет и по горлу. Не хуже нас, многогрешных. А живет барином.
        Если за каторжником приходит семья, он выпускается из тюрьмы, на два года совсем освобождается от каких бы то ни было работ, а затем работает поурочно, при чем ему урок должны назначать такой, чтобы это не мешало правильному ведению хозяйства.
        Случается так, что за одно и то же преступление, на один и тот же срок, приходят двое преступников. За одним следует семья, - и он живет "на воле", два года ничего не делает. А другой - холостой и потому сидит в кандальной тюрьме, на лето ему бреют голову, его заковывают.
        Убийца-зверь, убийца по профессии, гуляет на свободе и работает на себя, потому что он семейный. А человек, осужденный на семнадцать с половиной лет за то, что, разговаривая с фельдфебелем, он наговорил дерзостей и сорвал с себя погоны, томится в кандальной тюрьме.
        - Знал бы, наперед женился, - смеются каторжане.
        Все это мало внушает каторге мысль о справедливости наказания, которое они несут.
        Один из кандальных, в беседе глаз на глаз, убеждал меня, что ему необходимо бежать. И как я его ни отговаривал, стоял на своем:
        - Невмоготу мне!
        - Ну, послушай. Будем говорить прямо. Тяжко наказание, это - верно. Но ведь ты же его заслужил. Ведь ты же в полчаса пять человек топором убил. Ведь должна же быть на свете справедливость!
        - Так! А тут есть, которые не по пяти, а по восьми человек резали, и живут на воле, а не в кандальной, потому что за ними жены пришли. И выходит, стало быть, что я не потому в кандалах сижу, что пять душ загубил, а потому, что я холостой. Вон хоть тот же Кейзер, взять, барином живет. А другой, супротив его, половины не сделал, - в кандальной сидит. Потому только, что мастерства не знает. Где же здесь справедливость?
        Что тут станешь говорить?
        Проследим, однако, дальнейшую карьеру каторжника.
        Отсидев свою "испытуемость" в кандальной, докончив свой срок в вольной тюрьме или в вольной команде, каторжанин выходит в поселенцы.
        Строит где-нибудь в глухой тайге "дом", в котором и жить-то нельзя, дом "для правов", потому что каждый поселенец, как я уже упоминал, должен заняться "домоустройством", иначе не получит крестьянства. Промаявшись впроголодь пять лет, поселенец перечисляется в "крестьяне из ссыльных" и получает право выезда "на материк". Мечта сбылась! Он едет с проклятого острова в Сибирь, которая кажется ему раем.
        Там он должен пробыть двенадцать лет и, по истечении их, имеет право вернуться на родину.
        Таким образом даже "вечный каторжник", со скидкою по манифестам, со скидками за тяжкие работы, может надеяться, что хоть через тридцать пять - тридцать семь лет, но он вернется на родину.
        К сожалению, таких счастливцев очень немного.
        Пожизненной каторги у нас нет.
        Пожизненная каторга существует, - и вы это ясно прочтете при входе в любую кандальную тюрьму, в списке содержащихся каторжников:
        - Такой-то. Срок: пятнадцать лет + десять лет + двадцать лет + пятнадцать лет.
        Что за страшные плюсы!
        Есть каторжники, которым, в общей сложности, надо отбыть семьдесят, даже более лет.
        Этими страшными плюсами для всякого, имеющего глаза, написано на дверях кандальной тюрьмы:
        - Lasciate ogni speranza voi che intrate...
        Откуда же получаются эти "плюсы"? Это все - результаты "бегов".
        Страшны не те сроки, на которые присылают каторжан, ужас вселяют те сроки, которые они "наживают" себе здесь.
        Часто человек, присланный на шесть лет, "наживает" себе сорок.
        Бежит, - ловят, набавляют. Надежды еще меньше; снова бежит, - снова ловят, снова надбавка. Надежды уже никакой. Человек бежит, бежит, - "копит" срок. Плюсы растут, растут.
        Бывали случаи, что бежали даже из лазарета чуть не умирающие. Сквозь густо сросшиеся ветви кустарника, через непроходимую тайгу, карабкаясь в валежнике, бежал человек, не человек, а полутруп с ужасом в гаснущем взоре.
        Из этого краткого очерка, что такое каторга, вы поняли, быть может, отчасти, что заставляет этих людей, бежать, набавлять себе срок, отягчать участь.
        Бегут от ужаса...


Кто правит каторгой

        Представьте себе такую картину. Кто-нибудь заболел, и нужно прибегнуть к трудной операции.
        Созывается консилиум. Иногда выписываются даже знаменитости. Ученые доктора долго совещаются, толкуют, какую сделать операцию, как ее сделать, какие могут быть последствия. И когда все обсудят и решат, берут и уходят, а самую операцию поручают сделать сторожу.
        - Но это невозможно!
        - Но это на Сахалине так и делается.
        Человек совершил преступление. Два ученых юриста, прокурор и защитник, взвешивают каждую мелочь свидетельских показаний, как он совершил преступление, почему, что это за человек. Иногда вызываются даже эксперты-психиатры, которые исследуют не только здоровье подсудимого, но и осведомляются о здоровье всех его родственников по восходящей линии. Если подсудимый признается виновным, - три ученых юриста совещаются, обдумывают: какое к нему применить наказание, в какой мере.
        А самое наказание, долженствующее - девиз Сахалина! - "возродить преступника", самое это "возрождение" поручается целиком надзирателю из отставных солдат или из ссыльно-каторжных.
        Это именно так. От надзирателей зависит не только судьба ссыльно-каторжных, но и применение к ним манифестов. Манифесты, сокращающие сроки наказаний, применяются к тем, кто заслуживает это своим добрым поведением. О поведении ссыльно-каторжных судят по штрафным журналам. А в штрафные журналы вписываются наказания, которые налагаются надзирателями и никогда не отменяются смотрителями тюрем.
        - Это подорвет престиж надзирателя в глазах каторги. Как же он потом будет с ней управляться.
        На Сахалине больше, чем где-либо, помешаны на "престиже" и понимают его к тому же в высшей степени своеобразно.
        Обладают ли эти надзиратели, добрая половина которых состоит из бывших каторжников, достаточными нравственными качествами, чтобы им можно было всецело вверять судьбу людей?
        При мне, на моих глазах, никто из надзирателей не брал с арестантов взятки. То есть, я никогда не видал, чтобы арестант передавал надзирателю из рук в руки деньги. Но, посещая надзирателей, я часто спрашивал:
        - Откуда у вас вот это? Откуда вот то-то?
        И часто получал ответ:
        - В тюрьме подарили... Арестант у нас есть такой, он сработал.
        Несколько раз, в то время, как я в тюрьме присутствовал при арестантской игре в карты, входили надзиратели.
        - Ну, чего собрались? Разойдитесь! - говорил надзиратель, проходя между нарами и решительно не замечая разбросанных в изобилии карт.
        - Пошел на свое место! - говорил он банкомету, тюремному шулеру, и не видел, что тот тасует в это время перед его носом колоду карт. Вероятно, не видел, потому что не делал даже замечания.
        Когда мне нужно было узнать, кто в такой-то тюрьме майданщик, т. е. торгует водкой и дает для игры карты, я всегда обращался с вопросами к надзирателям, и они указывали мне всегда безошибочно.
        Иногда арестанты потихоньку жаловались мне, что такой-то тюремный главарь, арестант из породы "Иванов", обижает их, вымогает от них последние деньги. И когда я указывал на это надзирателям, я слышал всегда один и тот же ответ:
        - Да что же, ваше высокоблагородие, нам с ним делать? Человек отчаянный, чуть что, - сейчас нож в бок. Нешто он остановится? Ну, и молчим.
        В силу отчасти чувства самосохранения, отчасти по другим побуждениям, эти низко стоящие на нравственном уровне и безграмотные надзиратели являются потатчиками именно для худших элементов каторги: "Иванов", майданщиков, шулеров - "игроков", "отцов", - и смело можно сказать, что, только благодаря надзирателям, эти "господа" каторги имеют возможность держать в такой кабале бедную, загнанную "шпанку".
        Горный инженер о. Сахалина господин М. постоянно жаловался мне, что у него на Владимирском руднике вечные "бунты".
        - Хотелось бы хоть один рудник устроить, как следует! А вот пойдите же, не дают! Вечные истории.
        - Но ведь у вас два рудника, в которых работают каторжане: Владимирский и Александровский. В Александровском бунтов не бывает?
        - В Александровском - нет.
        Бог знает, словно какой-то особенный сорт каторжников. Какая-то прямо тайна. Тайна, впрочем, обнаружилась очень просто.
        За несколько дней до моего отъезда с Сахалина, господин М. объявил мне при встрече:
        - На Владимирском руднике бунт. На этот раз уж совсем настоящий бунт. Не хотят грузить пароход! Я буду требовать для усмирения солдат! Пусть этих негодяев перепорют.
        Дело, к счастью, как-то уладилось без порок и усмирения: японский пароход "Яеяма-Мару" был нагружен углем, и я благополучно отплыл на нем с Сахалина. Дорогой сопровождающий груз угля похвастался мне:
        - Как скоро нагрузили! А? Пароход зафрахтован у японцев посуточно. Какую я экономию сделал, нагрузив его так скоро!
        Похвастаться, действительно, было чем: пароход был нагружен изумительно быстро.
        - Но как же вы это сделали?
        - Там человечек один есть, надзиратель, - удивительно, ловкий и дельный малый. Я ему дал красненькую, он и заставил каторжан приналечь. И в рабочие и не в рабочие часы грузили. Ведь от него все зависит. Тут на Сахалине все от надзирателей зависит.
        Вот где была причина Владимирских "бунтов".
        На том же Владимирском руднике интересен другой надзиратель, Кононбеков, из бывших каторжников. Он - кавказец, сослан за убийство в запальчивости, во время ссоры.
        - Пустая ссора была! - улыбаясь, говорит красавец Кононбеков. - Да я шибко горачий кровь имею.
        На Сахалине он герой: он убил беглого каторжника Пащенка. За Пащенком числилось тридцать два убийства. Его побег из кандальной тюрьмы, с откованием от тачки, поверг в ужас весь Сахалин. Кононбеков его застрелил, и надо видеть, с каким наслаждением рассказывал Кононбеков, как он убивал. Как горят при этом его глаза.
        - Шел вот тут, по горке. Ружье имел. Ходил, нет ли беглых? Я горкой иду, а внизу шу-шу-шу в кустах. Я приложился, - трах! Только вскрикнуло. Из кустов человек побег. Я думал, промах давал. Бросился в кусты, а там человек корчится. Как попал! Голову насквозь! А из него кровь, кровь, кровь...
        Бежавший из кустов был товарищ Пащенка, Широколобов.
        - Как же ты - так и стрелял без предупреждения? Ни слова не говоря?
        - Зачем говорить? Прямо стрелял!
        - И ты часто ходишь так?
        - Каждый день хожу: нет ли беглых? Беглый - стрелять.
        Словно на охоту.
        Интересен уголок, в котором живет Кононбеков. Идеальной чистоты кровать. Над кроватью лубочные картины: охота на тигра, лев, раздирающий антилопу, сражение японцев с китайцами. Издали - одни красные пятна. Кровь на картинах так и льет ручьем.
        - Покупал?
        - Покупал. Самые мои любимые картины.
        - О чем там толкует Кононбеков с арестантами? - спросил я как-то надзирателя, берущего по десять рублей за "скорую нагрузку".
        - О чем ему больше разговаривать! Рассказывает, небось, как он "у себя на Кавказе" убил или как Пащенка застрелил. Больше он ни о чем не говорит. Пустой человек! - махнул рукой практичный надзиратель.
        У этого Кононбекова какая-то мания к убийству, к крови.
        И под руководством таких-то людей должно совершаться нравственное "возрождение" ссыльных!
        В их руках судьба каторги.
        - Но чего же смотрят господа сахалинские служащие?
        Нужно прежде всего знать, из кого на девять десятых состоит контингент этих служащих.
        Самое слово "закон" приводит таких господ в исступление прямо невероятное.
        - Закон... - упоминает каторжник.
        - А?! Ты бунтовать! - топает ногами служащий.
        Нет ничего удивительного, что на Сахалине нет слова более ругательного, чем слово "гуманный".
        Мы беседовали как-то с одним сахалинским землемером об одном из докторов.
        - Гуманный человек! - отозвался землемер.
        - Вот, вот! - обрадовался я, что нашел единомышленника. - Не правда ли, именно гуманный человек!
        - Верно! Гуманный. Гуманничает только. А нешто с каторгой так можно? Вообще не человек, а дрянь!
        Мы говорили на разных языках.
        Гуманничает! - это слово звучит полупрезрением, полуобвинением в том, что человек "распускает каторгу", и для сахалинского служащего нет обвинения страшнее, как то, что он "Гуманничает".
        - Откуда они взяли, будто я какой-то "гуманный"! - оправдываются эти добрые люди.
        Бестужев, о котором я рассказывал в "свободных людях Сахалина", был первым служащим, с которым я столкнулся на Сахалине. Последним из служащих, с которым мне пришлось столкнуться при отъезде с Сахалина, был господин П. Ко мне явилась его жена.
        - Похлопочите, чтоб и нас взяли во Владивосток на японском пароходе.
        - А вы разве уезжаете?
        - Мужа выгнали со службы.
        - За что?
        - Глупость сделал.
        - А именно?
        - Над девочкой сделал насилие. Теперь подозревается.
        О высоте нравственных понятий этих господ можете судить хотя бы по следующему случаю. Одно официальное лицо, посетившее Сахалин, осматривало карцеры Александровской тюрьмы.
        - Ты за что наказан? - обратился он к одному из сидевших по темным карцерам.
        - За отказ быть палачом.
        - Верно? - спросило лицо у сопровождавшего его помощника начальника тюрьмы.
        - Так точно-с. Верно. Я приказал ему исполнять обязанности палача, а он ослушался, не захотел.
        "Лицо", известное и в науке своими просвещенными и гуманными взглядами, конечно, не могло прийти в себя от изумления.
        - Как? Вы наказываете человека за то, что он проявил хорошие наклонности? Не захотел быть палачом? Да понимаете ли вы, что вы делаете?!
        Понимают ли они, что они делают!
        Продрогший, иззябший, я однажды поздно вечером вернулся к себе домой в посту Корсаковском.
        - Рюмку водки бы! Погреться.
        - Водки нет! - отвечала моя квартирная хозяйка, ссыльно-каторжная. - Но можно купить.
        - Где же теперь достанешь? "Фонд" заперт.
        - А можно достать у...
        Она назвала фамилию одного из служащих.
        - Да неужто он торгует водкой?
        - Не он, а его лакей Маметка, из каторжан. Да это все равно: Маметка от него торгует.
        На Сахалине ни одному слову не следует верить. Во всем нужно убедиться своими глазами. Я надел арестантский халат и шапку и вместе с поселенцем, работником моих хозяев, отправился за водкой.
        Мы подошли к дому служащего. Поселенец постучал в окно условным образом. Дверь отворилась, и показался татарин Маметка.
        - Чего нужно?
        - Водочки бы.
        - А это кто? - спросил Маметка, разглядев мою фигуру.
        - Товарищ мой.
        Маметка, рассмотрев в темноте длинный арестантский халат и шапку блином, успокоился.
        - Сейчас!
        Он вынес бутылку водки.
        - Два целковых.
        Водка оказалась отвратительной, разбавленным водой спиртом.
        На следующий день я сделал визит этому служащему, очень много расспрашивал его о житье-бытье, попросил показать квартиру и в спальне увидел целую батарею таких же точно бутылок, как я купил накануне!
        - Однако, вы живете с запасцем! - улыбнулся я.
        - Да, знаете! Приятели иногда заходят. Держу на всякий случай.
        Через год этот служащий был уволен со службы, и именно за продажу водки поселенцам и каторге: при проверке книг "фонда", - а, кроме лавки казенного "колонизационного фонда", спирта на Сахалине купить негде, - оказалось, что этот служащий забирает спирту столько, что на этом спирту можно бы вскипятить целую реку!
        - Конечно, сахалинские мастерские, это - одна "затея"! Но знаете, при желании, и они недурно работать могут. Видели коляску у Х.? Обратите внимание на обстановку у У. Все - работа сахалинских мастерских! - говорили мне еще во Владивостоке.
        - Да-с! Было времечко, да сплыло! - со вздохом мне говорил по этому случаю смотритель одной из тюрем. - Работали у нас в мастерских и иногда хорошо работали: среди них всякий народ попадается. А теперь "фактический контроль" устроили. Контролеров понаслали, - все учитывают: сколько рабочих часов ушло, сколько материалу. Только на казну мастерские и работают. Ну, конечно, себе благоприятелям тоже в мастерских все велишь делать; но чтоб на продажу изготовлять, - нет, уж шабаш! Трудно.
        - Ну, хорошо. Казна их обувала, одевала, кормила мастеров, которые на вас работали. А сами-то они от вас что-нибудь получали?
        - Они-то? За что? Разве ему не все равно, на кого свои работы отбывать: на казну или на меня?
        Ко всему этому следует прибавить еще одно. На Сахалине очень распространен обычай брать женскую прислугу.
        Из двухсот шестидесяти ссыльно-каторжных женщин в Александровском округе в 1894 году ровно половина числилась "одинокими", в услужении у господ служащих.
        Принимая во внимание все это, вы поймете, что господа служащие не могут пользоваться в глазах каторги именно тем "престижем", о котором господа служащие так хлопочут.
        - Ужасные черти! - жаловался мне на каторгу помощник смотрителя Рыковской тюрьмы. - Никакого уважения! Можете себе представить, иначе как на "ты" со мной и не разговаривают! Да вы сами слышали!
        Первое посещение всякой тюрьмы, которое я делал, из любезности, со смотрителем, всегда оставляет ужасное впечатление.
        Каторжане тут же, при нем, ему в глаза, начинают "докладывать" вам обо всех его штуках и проделках. Вы напрасно протестуете:
        - Да я не начальство! Это меня не касается!
        - Нет, вы, ваше высокоблагородие, послушайте!
        И они отделывают человека, от которого зависит вся их жизнь, вся их судьба, не стесняясь в выражениях, ругательски его ругая.
        Смотритель-бедняга только переминается с ноги на ногу, словно стоит на горячих угольях.
        - Пойдемте-с!
        После он, может быть, с этими обличителями и разочтется, но теперь "принять меры для поддержания престижа", при постороннем человеке, стесняется. А возразить?
        Что он возразит, когда все, что говорит каторжанин, я только что слышал в доме одного из его сослуживцев и услышу во всяком доме, куда пойду!
        Если эта служащая сахалинская мелкота презирает и ненавидит каторгу, то и каторга ее презирает и ненавидит.
        Это и заставляет господ сахалинских служащих держаться настороже и вдалеке от каторги, полной ненависти и презрения, заниматься только хозяйственными делами, а весь распорядок, весь внутренний строй каторги оставлять целиком в руках надзирателей, которые и являются настоящими, полными, бесконтрольными "хозяевами каторги".
        Господа сахалинские служащие разделяются на две категории. Сибиряки, забайкальцы, - "чалдоны", как зовут их каторжане, - и служащие "российского навоза".
        Последнее выражение отнюдь не следует понимать, как что-нибудь оскорбительное, ругательное. "Российского навоза", это - выражение, выдуманное для себя господами служащими, так сказать, из аристократизма, для отличия от каторжан. Арестантов на Сахалин "сплавляют", а служащих на Сахалин "навозят". Поэтому у каторжан спрашивают:
        - Ты какого сплава?
        - Весеннего или, там, осеннего, такого-то года.
        А господа служащие между собой разговаривают так:
        - Вы какого навоза?
        - Я навоза такого-то года.
        "Чалдоны", забайкальцы, приезжающие на службу на Сахалин, сами про себя говорят, что они "на каторге выросли".
        - Меня, брат, не проведешь! Я сам под нарами вырос! - с гордостью говорит про себя "чалдон", смотритель тюрьмы.
        По большей части это тюремщики во втором, третьем поколении. Дед был смотрителем каторжной тюрьмы, отец, и он "смотрительствует".
        - Каторга в меня с детства въелась! Я сам каторжник! Меня каторга не проведет! Я не барин-белоручка российского навоза! - хвастают "чалдоны".
        И если бы не было "форменных отличек", вы, разговаривая с таким господином, ни за что бы не разобрали, да с кем же вы, наконец, говорите: с каторжанином или служащим.
        Они говорят на том же каторжном языке: "пришить" вместо "убить", "фарт" вместо "счастье", "жулик" - нож и т. д.
        - Он просто пришить бороду (обмануть) хотел, да побоялся что тот свезет тачку (донесет), ну, он его жуликом и пришил. Такой уж тому фарт!
        Разбери, кто это говорит, каторжанин или служащий из "чалдонов"? Это рассказ одного из смотрителей тюрьмы!
        У них и термины каторжные и взгляды, заимствованные у каторги.
        Когда эти люди берутся за благоустройство о. Сахалина, выходит или один смех, в роде Александровского тоннеля, или ужас в роде Онорских работ.
        Да ничего другого и получиться не может, когда за проведение дороги берутся забайкальцы, - люди, никогда в глаза не видавшие даже шоссейной дороги и не знающие, что это за чудище.
        Выросши среди каторги, "чалдоны", в противоположность служащим "российского навоза", чувствуют себя на Сахалине спокойно и отлично. Они занимаются себе хозяйственными делами и умеют все для себя очень недурно устроить.
        - У меня даже арбузы бывают! - хвалится перед вами "чалдон". - Каторжане мне оранжерейку построили!
        "Чалдон"-смотритель, желая перед вами похвастаться своей "деятельностью", прежде всего ведет вас показать свою квартиру, а затем обращает ваше внимание на дома других служащих:
        - Все я построил! Каковы палаты соорудил? Ась? Какие удобства!
        - Да это все заботы о служащих. А каторга-то, каторга как у вас?
        - Каторга?! С каторгой справляются надзиратели! Поверьте мне, батенька, с каторгой лучше надзирателя никто не справится. Только мешать ему не нужно. У меня надзиратели на подбор. Все из каторжан. Он сам каторжник, его каторга не проведет.
        Произвол, полнейший произвол надзирателей не встречает, при таких взглядах, никакого противодействия со стороны "чалдонов". Дореформенное Забайкалье - плохая школа для порядка и законности.
        Служащие "российского навоза", это, как я уже говорил, по большей части неудачники, люди, потерпевшие крушение на всех поприщах, за которые они хватались, ни к чему не оказавшиеся пригодными в России. Они "махнули рукой" и "махнули" на Сахалин.
        Они, по большей части, приехали сюда, наслушавшись рассказов, что на окраине не житье, а масленица, приехали, мечтая о колоссальных "припеках", которые умеют делать на арестантском хлебе смотрительские фавориты - тюремные хлебопеки, об огромных "экономиях", делаемых при поставках материалов и т. п. Здесь их ждало горькое разочарование. Все это "можно", но далеко не в таких размерах, как грезилось: "фактический контроль" мешает. Контрольные чиновники во все "нос суют".
        - Я вас спрашиваю, какая же выгода служить на Сахалине, терпеть эту каторгу? - спрашивают обыкновенно с горечью эти господа. - Какая выгода? Увеличенное содержание? Так и продукты здесь, за что ни возьмись, вдвое-втрое дороже? А доходы? Что соболей покупаем за квитанции? Доход, нечего сказать! Служишь-служишь, на тысячу рублей соболей вывезешь. Есть, конечно, такие, что водочкой поторговывают. Те хороший барыш имеют. Но ведь за это и под суд попадешь, нынче все строже и строже. Того, что прежде было, и в помине нет. Прислугу из каторжан берешь, и за ту в казну плати. То есть, никакого профиту!
        "Всякому лестно", конечно, пожить барином при крепостном праве, имея слуг и рабочих, которых, "в случае неудовольствия", приказал выдрать или посадить в тюрьму. Но и эти надежды сбываются плохо.
        Среди "оголтелого", отчаянного населения, - населения, которому нечего терять, господа служащие чувствуют себя робко. К тому же голод заставляет это население быть головорезами. На Сахалине убийства беспрестанны: убивают за двадцать копеек и говорят, что убили "за деньги", - такова "порча нравов" вследствие голода.
        И вот, с одной стороны, обманутые надежды насчет "привольного житья", с другой - вечная боязнь каторги, - все это, конечно, вызывает в господах служащих российского навоза очень мало симпатий к Сахалину и его обитателям.
        Большинство только "отбывает свой срок", ждет не дождется, когда пройдут три года службы, - только после трех лет можно вернуться с семьей в Россию на казенный счет. И господа служащие, как и каторга, только и мечтают о "материке". Весь Сахалин мечтает о материке, клянет и проклинает:
        - Этот остров, чтоб ему провалиться сквозь землю!
        И как люди мечтают! Я гостил у одного служащего, которому оставалось всего несколько месяцев до конца трехлетнего "срока". У него на стенке, около кровати, висела табличка с обозначением дней. Словно у институтки перед выпуском. Каждое утро он вставал и радостно зачеркивал один день.
        - Девяносто два осталось.
        - Да вы какие дни-то зачеркиваете? Прошедшие?
        - Нет, наступающий. Так скорее как-то. Все равно, - встал, уже день начался, можно его зачеркнуть. Веселее, что меньше дней остается!
        До такого малодушия можно дойти!
        Конечно, не от таких людей можно требовать, чтоб они интересовались бытом каторги, вникали, сообразно с законом, или несообразно ни с какими законами правят надзиратели каторгой.
        - А пропади она пропадом, вся эта каторга и надзиратели!
        На Сахалин в служащие попадают, конечно, и не плохие люди. Но полное бесправие, царящее на острове, населенном людьми, лишенными "всех прав", развращает не только управляемых, но и управляющих. У Сахалина есть удивительное свойство необыкновенно быстро "осахалинивать" людей. Жизнь среди тюрем, розг, плетей, как чего-то обычного, не проходит даром. И многое, что кажется страшным для свежего человека, здесь кажется таким обычным, заурядным, повседневным.
        - Вы куда, господа, идете? - остановила нас с доктором жена помощника начальника округа, очень милая дама. - Ах, арестантов пороть будут? Так кончайте это дело скорее и приходите, я вас с самоваром ждать буду.
        Меня била лихорадка в ожидании предстоящего зрелища, а она говорила об этом так, словно мы шли в лавочку папирос купить. Сила привычки, - и больше ничего.
        Нет ничего удивительного, что сахалинские дамы ведут престранные, на наш взгляд, салонные разговоры. Вы делаете визит супруге служащего, и между вами происходит такого рода обмен мыслей:
        - Вот вы сами видите каторгу, - говорит дама очень любезно. - Согласитесь, что телесные наказания для нее необходимы.
        - А если бы попробовать...
        - Ах, нет! Без дранья с ними ничего не сделаешь. Каторга удивительно как распущена. Решительно необходимо, чтобы кого-нибудь, для примера другим, повесили.
        - То есть, как это? Так-таки "кого-нибудь"?
        - Да, чтоб другим не повадно было! А то просто боишься за мужа. Вдруг ножом пырнут, что это им стоит?
        Но к женам служащих, женщинам, по большей части, мало развитым, мало образованным, мы не в праве предъявлять особых требований. Они могут иметь и куриные мозги.
        На Сахалине "осахалиниваются" и развитые и образованные люди. Среди осахалинившихся попадаются даже доктора, которые вообще во всей истории каторги представляют собой светлое исключение среди царящих кругом жестокости и бессердечия.
        Как вам понравится, например, такие вещи в устах  м о л о д о г о  доктора Давыдова, прослужившего несколько лет на Сахалине.
        Я цитирую его брошюру "О притворных заболеваниях и других способах уклонения от работ среди ссыльно-каторжных Александровской тюрьмы", изд. 1894 года.
        Болезни, которые доктор Давыдов считает "симулятивными", следующие: "душевные, бронхиты, гастро-энтериты, обмороки, вывихи, куриную слепоту, общее недомогание".
        Говоря "о притворстве" арестантов, господин Давыдов сообщает:
        "Арестанты подставляют ноги под вагонетки с грузом, падают под лошадей, или подставляют ногу под бревно.
        Или же  и с к у с с т в е н н о  отмораживают себе те или другие части тела и отморожение наступает быстро и верно, и может достигать любой степени.
        Один арестант не пожелал идти на работу, тогда надзиратель стал просить его честью, а он схватил в правую руку топор и отрубил себе левое предплечье".
        Все это, по мнению доктора Давыдова, случаи "притворства", и он объясняет их ленью и нежеланием "работать". И ни разу у этого врача не шевельнется в сердце и голове вопрос:
        "Да что же это за работы, что люди предпочитают отрубать себе руки, "искусственно" отмораживать или "нарочно" подставлять под вагонетку ноги"?
        Доктор Давыдов с гордостью рассказывает, как он боролся с такими "притворяющимися".
        Считая все случаи душевных болезней за одно притворство со стороны арестантов, доктор Давыдов прибегал к таким приемам диагноза.
        На Сахалине есть смотритель, поговорка которого:
        - Мое правило  в ы б и т ь  из арестанта за день все съеденные им три фунта хлеба, а если нужно, то и больше.
        Когда к доктору Давыдову приводили душевнобольного арестанта, он, угрозами отправить его к этому смотрителю, узнавал: "душевнобольной арестант, или только притворяется".
        Если же это средство не помогало, то Давыдов, по его словам, прибегал "к assafoetida (вонючка) в большой дозе". И больные, по словам господина Давыдова, иногда "заявляют", что им лучше, и просят даже возобновить "лекарство".
        "В этих случаях, - замечает доктор Давыдов, - имеешь дело или с симулянтом, который, чтобы прогулять полдня, готов глотать всякую пакость, или с ипохондриком".
        Но еще лучше в практике этого молодого врача, "для пробы" пичкавшего ипохондриков "всякой пакостью", случай следующего истязания, которому он подверг одного "симулянта".
        "Больной, тридцати лет, нога согнута в колене, - рассказывает господин Давыдов, - два с половиной года провел в постели, мышцы и ноги были атрофированы. Тогда ему  н а с и л ь н о  выпрямили ногу, мышцы стали оживляться, но больной стоять не мог. Его выписали из больницы, и он упал у подъезда. Больного отнесли в тюрьму, и никакими наказаниями и лишениями нельзя было заставить его ходить. Тогда господин Давыдов прибег "для опыта" к следующему способу. "Больному объявили, что отрежут ногу, приготовили его к операции, уложили на столе, разложили перед ним все пилы и ножи, какие имелись в лазарете, захлороформировали..."
        Хлороформирование без надобности - преступление. И в какой же степени должен был "осахалиниться" этот "молодой врач", чтобы считать преступление чем-то обыденным, законным, должным, хвастаться им в своем "научном" труде!
        Этот доктор, по его собственному признанию, подвергавший пыткам больных, - типичное указание, как "осахалинивает" Сахалин даже образованных и, казалось бы, развитых людей.
        Конечно, не от таких господ может ждать каторга защиты от надзирательского произвола!
        Есть еще одна, может быть, самая страшная для каторги категория служащих, это - неисправимые трусы. Все служащие, как я уже говорил, "побаиваются каторги", и совершенно естественно человеку чувствовать себя "не по себе" среди каторжан, но есть люди, у которых эта боязнь доходит положительно до геркулесовых столбов. Сколько бы они ни служили на Сахалине, они не могут преодолеть своей "боязни каторги".
        Из таких обыкновенно выходят наиболее жестокие тюремщики. Жестокость - родная сестра трусости. Бывший сахалинский смотритель тюрьмы, некто Фельдман, которого начальство в официальных бумагах аттестовало "трусом", "человеком робким", "человеком, боявшимся каторжников", - этот смотритель так живописал затем в "Одесском Листке" свои подвиги на Сахалине.
        Арестанты, работающие в рудниках и желающие бежать, остаются обыкновенно в рудниках. В руднике человека не поймаешь, и начальство обыкновенно ограничивалось тем, что ставило на ночь караул у всех выходов штолен. Караул стоял несколько ночей, а затем отменялся, - не век же ему стоять! И тогда арестанты ночью выходили из рудника и удирали. Фельдман выдумал такое "средство". Когда двое арестантов остались в руднике, он на ночь не поставил караула, а спрятал его в кустах, с приказанием, как только беглые выйдут, их убить. Беглые поддались на удочку: не видя конвоя, они ночью вышли, и конвой стрелял. Один из беглых был убит на месте, и Фельдман приказал не убирать трупа:
        - Вместо двора тюрьмы, где обыкновенно производится раскомандировка арестантов на работу, я производил ее около рудника, чтобы арестанты, видя неубранный труп товарища, поняли, что прежний способ бегства больше не существует.
        Засада, убийство, неубранный труп, - жестокость, на которую только и способен трус. Трус, мстящий за то унижение, которое он испытывает, боясь каторги.
        Другие "робкие люди", если не отличаются жестокостью, то попадают целиком в руки надзирателей, что для каторги тоже не легче.
        Таков, например, был горный инженер М., о котором я уже говорил. Очень добродушный и даже милый человек по натуре, он чувствовал непреодолимую боязнь к арестантам.
        Я не забуду Никогда тех отчаянных воплей, которые он издавал, когда мы ползли в руднике по параллелям и когда надзиратель скрывался хоть на секунду за углом штрека.
        - Надзиратель! Надзиратель! - вопил бедняга-инженер, словно каторжники уже бросились на него со своими кайлами. - Надзиратель! Где ты? Не смей от меня отдаляться!
        - Ровно звери мы! - рассказывали про него каторжане. - Подойти к нам боится. Все через надзирателей: что они хотят, то с нами и делают.
        Пользуясь его боязнью, надзиратели нагоняли на бедного инженера еще больше страха рассказами о "бунтах" и готовящихся "возмущениях", и инженер верил им безусловно, и оставлял каторгу на произвол надзирателей.
        Службу у него в конторе даже, - службу у этого, повторяю, в сущности, добродушнейшего человека, считали, и справедливо считали, худшей каторгой.
        Того и гляди, в кандальное угодишь!
        В конторе всеми вертел письмоводитель из каторжан некто Г., умный, ловкий, но отвратительный, вконец опустившийся субъект.
        Инженер сам мне жаловался на Г.:
        - Нельзя даже подумать, что этот Г. еще так недавно был человеком из лучшего общества. Пьяница, вор, - на днях опять его в подлоге поймал: подделал квитанцию на пятнадцать бутылок водки.
        - Зачем же вы его держите?
        - Кого же взять? Что за народ кругом?
        Г. хорошо знал слабую струнку своего начальника, держал его в постоянном страхе рассказами о готовящихся злоумышлениях и вертел судьбой подвластных ему каторжан, работавших в конторе, как хотел.
        Например, бывший офицер К., сосланный за убийство, совершенное под влиянием тяжкой обиды, милый и скромный юноша, ни за что ни про что попал из конторы горного инженера на месяц в кандальную тюрьму.
        Человек честный, он не хотел потворствовать Г. в его плутнях, и Г., чтобы избавиться от этого "бельма на глазу", насплетничал на него инженеру.
        Тот поверил, и несчастный К. попал в кандальную.
        Я сам слышал, как этот Г., с полупьяной, избитой физиономией, орал на каторжника:
        - В кандалы, захочу, закую! Запорю!
        А вся разница-то между этим каторжанином и Г. была та, что сослан он за меньшее преступление, чем Г., и за преступление, не столь гнусное, как преступление Г.
        Сахалинский служащий... Для меня, видевшего их всех, даже лучший из сахалинских служащих рисуется в виде одного милейшего смотрителя поселений Тымовского округа, у которого я прожил несколько дней.
        В качестве смотрителя поселений, он обязан заботиться об "устройстве поселенческих хозяйств", а что он мог сделать, когда и на службу-то на Сахалин он попал именно потому, что "прохозяйничал" свое собственное имение.
        - Не дается мне это! - простодушно сознавался он.
        Пожилой человек, он содержал семью, оставшуюся в России.
        - Во всем, как видите, в лишней папиросе себе отказываю! Никогда такой каторги не терпел.
        Он страшно тосковал по семье и проклинал тот день, когда поехал на Сахалин.
        - Жизнь какая! Что за люди кругом!
        Ложась спать, он клал себе по обеим сторонам кровати, на стульях, два револьвера.
        Положим, "постелить постель" на Сахалине значит: постлать белье, положить подушки, одеяло и револьвер на стул около кровати. Так все спят, - мужчины и женщины.
        - Но два-то револьвера зачем?
        - А на всякий случай. За правую руку схватят, я левой буду стрелять. Два револьвера спокойнее. Здесь страшно.
        Когда я ему указывал, что у него удивительно как процветает ростовщичество, и кулаки пьют кровь из поселенцев, он отвечал:
        - А как же? Знаете, кулачество, это - во вкусе русского крестьянина. Каждый хороший хозяин непременно кулаком делается. Я кулакам даже покровительствую, я их люблю: они - хорошие хозяева.
        - Да ведь остальным-то от них...
        - Ах, поверьте, об остальных и думать не стоит! Это дрянь, это мерзость, это навоз, пусть на этом навозе хоть несколько хороших хозяйств вырастет.
        Я обращал его внимание на то, что каторга и поселенье, оставленные на произвол надзирателей, Бог знает что от них терпят:
        - Положительно страдают.
        И он отвечал:
        - И пусть страдают. Это хорошо. Страдание очищает человека. Вы не читали книги...
        Он назвал какое-то лубочное издание.
        - Нет? Напрасно. А я, как сюда ехал, в Одессе купил и дорогой на пароходе прочел. Очень интересно. Как один преступник описывает, как он в какой-то иностранной тюрьме сидел, и что с ним делали. Волос дыбом становится. А он еще благодарит тюремщиков, говорит, что, именно благодаря страданиям, он стал чище. Именно, благодаря страданиям!
        Ведь надо же было! Одну, может быть, книгу прочел в жизни человек, и та, как нарочно, оказалась дрянь.
        Нет ничего удивительного, что, когда я спросил этого доброго человека, как мне проехать в селенье Хандосу 2-ю, в его же округе, он ответил мне:
        - О, это пустое. В Онорской тюрьме вам дадут тройку, а там - верст восемь. В полчаса доедете!
        Милый человек!
        А я от Оноры до Хандосы 2-й ехал три с половиной часа, и не только на тройке, а верхом едва через тундру и тайгу пробрался.
        Оказалось, что смотритель поселий в своем поселье ни разу не был!
        Так "сахалинские" служащие "входят в соприкосновение" с людьми, которых им вверено "исправлять и возрождать".
        Да если и входят в соприкосновение...
        В Хандосе 2-й, затерянном среди непроходимой тайги поселье, меня обступили поселенцы. Стоят и глядят.
        - Чего смотрите?
        - Дай, ваше высокоблагородие, на свежего человека поглядеть. Два года у нас никто не был.
        Бесконтрольным распорядителем поселья был надзиратель; в его избе я и остановился. Надзиратель ушел ставить самовар, и я беседовал с каторжанкой, отданной ему в сожительницы.
        Она смотрела на меня, как на начальство.
        В Хандосе 2-й меня интересовала одна каторжанка, Татьяна Ерофеева, отданная в сожительницы к поселенцу. Настоящий изверг, тридцати лет она успела овдоветь три раза и на Сахалин попала, как гласит приговор, за то, что:
        1) Задумав лишить жизни падчерицу, ударила ее так, что та на следующий день умерла.
        2) За то, что неоднократно колола глаза иголкой своему пасынку и присыпала их солью, последствием чего было плохое зрение в правом глазу и полная потеря зрения в левом.
        Я спросил у надзирательской сожительницы:
        - У вас в Хандосе живет Ерофеева?
        - Живет!
        - Ну, что она? Как?
        То есть, как живет, хорошо, плохо? И вдруг услышал ответ:
        - Ничаво. Годится.
        Согласитесь, что очень типичный ответ приезжему господину служащему!
        Таковы нравы.
        И таково отношение к каторге, предоставленной всецело на произвол надзирателей.


Смотрители тюрем

        Смотритель тюрьмы - это, по большей части человек, выслужившийся из надзирателей, из фельдшеров. Полное ничтожество, которое получает вдруг огромную власть и ею "объедается".
        По уставу он имеет право в каждую данную минуту своею властью дать арестанту до тридцати розог или до десяти плетей.
        По закону - каждое наказание должно быть вписано в штрафной журнал.
        На деле эти наказания почти никогда не вписываются.
        Отодрал и кончено.
        Сами каторжане просят:
        - Не записывайте только в штрафной журнал.
        Перевод из отдела испытуемых в отдел исправляющихся, из "кандальной" тюрьмы в так называемую "вольную" тюрьму, сокращение сроков, - все это зависит от записей в штрафном журнале.
        Выдрать и записать в журнал, это уже не одно наказание, а два.
        Таким образом, смотритель тюрьмы, по части телесных наказаний, является совершенно бесконтрольным.
        Отсутствие записи в журнале лишает каторжника возможности жаловаться, и смотритель тюрьмы является совершенно безнаказанным.
        Изредка всплывают на свет Божий такие дела, как всплыло дело смотрителя тюрьмы Бестужева, который выпорол освобожденного от телесных наказаний больного падучей болезнью арестанта Сокольского.
        Но там за Сокольского вступились врачи.
        Телесные наказания развращают не только тех, кого наказывают, убивая в арестантах последнюю даже "каторжную" совесть, но и тех, кто наказывает.
        Вид разложенного на позорной скамье человека заключает в себе что-то развращающее, разнуздывающее зверя, сидящего в человеке.
        - Я тебе царь и Бог! - орет ничтожество, вышедшее из надзирателей или фельдшеров.
        Это, как я уже говорил, любимая поговорка смотрителей тюрем.
        Наказания доходят до удивительного издевательства.
        - Это что теперь за наказания! - машут рукой смотрители тюрем. - Прежде, бывало, выпорют арестанта, и он должен идти смотрителя благодарить.
        - За что благодарить?
        - За науку. Такой порядок был. Встанет и в ноги кланяться должен: "Благодарю вас, ваше высокоблагородие, за то, что поучили меня, дурака!" А теперь уж этого нет. Распущена каторга! Все "гуманности" пошли.
        Были и есть смотрители, не признающие непоротых арестантов.
        - Система уж у меня такая.
        Один из них, по каторжному прозвищу "Железный Нос", оставил по себе в этом отношении анекдотическую память.
        Приходя утром на раскомандировку, он высматривал, нет ли непоротого арестанта.
        - Что это, братец, ты стоишь не по форме? Ногу отставил? А? Поди-ка, ляжь!
        Если непоротый вел себя "в аккурате", стоял, что называется "не дыша", и Железный Нос никак к нему придраться не мог, он отворачивался и говорил:
        - Эй, ты там, тихоня! Поди-ка, ляжь, братец. Палач, дай-ка ему горяченьких!
        - За что, ваше высокоблагородие?
        - А, ты еще разговаривать? Разложить!
        Он охотился за арестантами.
        Едет по берегу в Корсаковском округе, видит, арестант на отмели копается, - к нему.
        Арестант, завидев Железный Нос, дальше по отмели, смотритель за ним. Наконец дальше идти некуда: вода по пояс.
        Арестант останавливается.
        - Ты что тут, братец, делаешь?
        - Рачков ловлю, ваше высокоблагородие, вам на кухню.
        - Рачков ловишь? Это хорошо. А чего ж ты от начальства бегаешь? А? Должно быть, нехорошее что на уме? Хорошо. Рачков отнеси ко мне на кухню, а утром на раскомандировке, выйти, тебя посекут!
        Единственным непоротым каторжником был его собственный повар.
        Очень искусный повар, находившийся за это под покровительством смотрительши.
        - Ты мне его не тронь! - раз навсегда объявила смотрительша своему супругу.
        Однажды она уехала куда-то на целый день к знакомым; возвращается, - муж встречает ее сконфуженный.
        - Выпорол?! - всплеснула руками смотрительша.
        - Выпорол! - виновато отвечает Железный Нос - Не сердись, душенька!
        Меня интересовала личность смотрителя Л., оставившего по себе на Сахалине поистине страшную память.
        Порки при Л. носили какой-то невероятный характер.
        Пороли каждое утро по тридцать, по сорок человек.
        Я расспрашивал арестантов, как это происходило.
        - Выйдет он, бывало, ничего. Да потом себя растравлять начнет. Воззрится, заметит у кого какую неисправность: "У тебя что это, брат, бушлат (куртка) как будто рваный? А? Нарочно разорвал? Нарочно?" - "Помилуйте, ваше высокоблагородие, зачем нарочно? На работе разорвался!" - "На работе? А ты что ж не починил? А? Так-то ты о казенном имуществе печешься? Так-то?" - "Зачинить нечем!" К этому времени он уж совсем озвереет. "Жилы из себя, мерзавец, вытяни да зашей! Жилы! Из кожи куски вырезай да заплатки клади! Я тело твое так изорву, как ты казенный бушлат. Палач! Клади! Бей!" И пойдет. И чем дальше, тем пуще звереет. Стон стоит, а он ногами топочет. "Притворяются, подлецы. Бей их крепче!" В конце, бывало, до того в сердце войдет, что напоследок и палача разложить прикажет, - арестантам драть велит: "Дерите его, чтоб спуску вам, подлецам, не давал!"
        - Не глупый человек был! - пояснял мне бывший его помощник, теперь сам смотритель. - Знал, как каторгу держать. Каторгу на палача, да и палача на каторгу озлоблял. Стачки быть не может! Уж палач после этого-то "мазать" не будет.
        Смотритель М., при мне заведывавший Корсаковской тюрьмой, считался одним из наиболее жестоких смотрителей на Сахалине.
        - Доктора - вот мое бельмо на глазу! - кричал он по вечерам, напиваясь "по принятому им обычаю". - Гуманность разводят! А нам это не к лицу. Я - разгильдеевец! - хвастался он. - Разгильдеевские времена на Каре помню! Я прирожденный тюремщик. Мой отец смотрителем тюрьмы был. Я сам под нарами вырос! Мы не баре, чтоб гуманности разводить! Мы вот в чем ходим!
        И он с гордостью показывал свою порыжелую, выгоревшую на солнце шинель, которой было лет, может быть, двадцать.
        В трезвом виде не было человека более мягкого, льстивого, медоточивого, чем этот старый лукавый сибиряк.
        Арестантов он называл "братанами", "братиками", "родненькими", "милыми людьми", "голубчиками", и без "Божьего слова" никуда.
        - Без Божьего слова разве можно?!
        Провинившегося арестанта он подманивал к себе пальчиком.
        - Пойди-ка, миленький, сюда. Ляжь-ка, голубушка, тебя взбрызнут!
        Арестант валился в ноги:
        - Ваше высокоблагородие, за что же? Простите.
        - И что ты, миленький! И что ты, голубчик! Разве я на тебя сержусь? Я на тебя не сержусь. Ложись, ложись, голубчик! А за то, что разговариваешь, пяточек прибавим.
        - Ваше высокоблагородие...
        - И-и, голубчик, как нехорошо. Тебе начальник говорит: ложись! А ты не слушаешься. Еще пять. Ложись, братан.
        Видя, что наказание все растет, арестант ложится.
        - Вот так-то, родной, лучше! С Богом, милый. Взбрызни-ка его, Медведев. Пороть пореже, не торопись, милый! Пореже, покрепче! Вот так, вот так! Реже-то лучше. Нам торопиться некуда.
        И если арестант вопил не своим голосом, М. говорил ему:
        - Ничего, ничего, потерпи, родненький! Христос терпел и нам велел.
        Опытные арестанты, разумеется, ложились без всяких разговоров, зная, что за всякую просьбу бывает только прибавка, - и смотритель говорил, глядя на них:
        - Душа радуется! Братики меня с одного слова понимают! Живем душа в душу с миленькими!
        - А не случалось так, чтобы "фордыбачили"? - спросил я М., слушая, как он с "Божьим словом отечески наказует свое стадо".
        Он захихикал.
        - И что вы-с? Какое выдумали! Это у новых, у "гуманных" каторга распущена. А у меня нет-с. Душонка у него, у родненького, трясется, как ложится. Он меня знает.
        И, только напиваясь по вечерам, он кричал:
        - В ужасе надо каторгу держать! В ужасе! Вы у меня спросите! А эти "гуманные-то" только унижают нас! Унижают, подлецы! Ехали бы гуманничать, куда хотят, а в каторгу соваться нечего. Каторга - наше дело. И в писании сказано: страх спасителен.
        Бывший фельдшер К., смотритель Рыковской тюрьмы, человек другого склада.
        Он любит порисоваться и пофигурировать.
        Даже о своем фельдшерстве рассказывает небылицы в лицах. Как какая-то графиня, отправляя на войну своего мужа, поручала ему:
        - Вам его поручаю! Берегите его!
        - Ваше сиятельство, будьте покойны.
        На Сахалине он основывает по болотам поселения и называет их, в честь себя, своим именем. Перестраивает тюрьмы "по собственным проектам" и невероятно этим хвастается.
        "Произойдя из ничтожества", он упивается властью.
        - У меня арестант волосок каждый на бровях моих знает, как лежит.
        Особенно он любит вспоминать, как временно заведывал Воеводской тюрьмой, страшнейшей на Сахалине, теперь упраздненной.
        - Выхожу, бывало, на раскомандировку: "Здорово, мерзавцы! Здорово, варнаки!" Дружный ответ: "Здравия желаем, ваше высокоблагородие!" - и хохот. Понимают, что я веселый. А уж если молчу, - могила кругом. Вышел, мерзавцами не назвал, понимают: "жди!" Не в духе я, значит. Ни одного генерала на смотру так не трепещут! Драть велю, - от страха едва дышат. "Рррозги, лопаты, яму рыть!"
        - Это-то зачем же?
        - А могилу. Будто насмерть запарывать буду. "Фельдшера!" кричу. Помощники около, будто меня успокаивают. Арестанты в ноги валятся. Палачу страшно. И начну наказание. "Мазать пришел? - кричу. - Мазать? Самого разложу!"
        Он враг телесных наказаний.
        - Это ни к чему не приводит! Арестанты привыкают. Это на них не действует. Он три тысячи розог в свою жизнь получил, что ему? Хоть каждый день дери. Нет, арестант должен начальника понимать. Если я скажу: "драть!" - у арестанта загодя шкура сходит. Вы у арестантов обо мне спросите.
        У арестантов и спрашивать было нечего: я знал о той славе, которою пользуется К.
        - Я с вами на наказание не пойду, - сказал мне как-то К. - Если я присутствую на наказанье, арестанта должны в лазарет замертво унести. Не иначе. Так меня уж тюрьма знает. Я деру обыкновенно в конторе, - рассказывает он. - Посередине ставят кобылу. Я закуриваю папиросу и начинаю ходить из угла в угол. Поравняюсь с кобылой: "раз!" А то еще за дело примусь, пишу: будто про него забыл. А потом "раз!" Я тридцать розог по два, по три часа даю. Он у меня измотается весь, пока выпорю. И кричит, и стонет, и Богу молится, и ругаться начинает, и вроде как сумасшедший делается. В контору-то как на виселицу идет. Никогда не забудет.
        И, действительно, не забывает. Я видел людей, считавших полученные им розги тысячами, но тридцать ударов "в конторе" они ни с чем сравнить не могли.
        - Каждый удар прочувствуешь. Ждет пока саднеть перестанет. Да опять, что тело, душа от ожиданья измучается. Смерти просишь, только бы не такое мучительство.
        - Но и это, - говорит К., - мало к чему приводит. Я и к этому редко прибегаю. По-моему, нет лучше темного карцера. Вот это средство. Страшнее всякой порки. Как посадят недели на две... Пойдемте, посмотрим.
        Это нечто, действительно, ужасное.
        Мы вошли в узенький коридорчик, по обеим сторонам которого были расположены маленькие клетушки с крошечными оконцами в двери.
        От воздуха в коридоре кружилась голова. Запах словно на псарне или около клеток с волками.
        И едва мы вошли в коридор, из всех каморок послышалась адская ругань по адресу К.
        Люди вопили в бешенстве, ломились в двери. Это напоминало буйное отделение сумасшедшего дома.
        - Отвори-ка Гусева! - приказал К.
        Надзиратель взялся за замок. Но из камеры голос, полный ужаса:
        - Не входите! Не входите ко мне! Я убью!
        - И на самом деле, оставь его! - отменил свое распоряжение К. - Это, как видите, почище порки. Порка что!
        Замечательно, что все эти люди, славящиеся своим драньем, - все в один голос говорят:
        - Порка что! Разве она действует!
        И дерут.


Смертная казнь

        За четыре года управления генерала Мерказина, на Сахалине не было ни одной смертной казни.
        - Я знаю, это вызывает недовольство у многих! - говорил мне генерал.
        Но прежде, чем говорить об этом "недовольстве", скажем несколько слов о том, как происходила обыкновенно смертная казнь на Сахалине.
        Последняя, с Мерказина, казнь на Сахалине происходила около девяти лет тому назад.
        Казнили троих каторжников-рецидивистов, - старика, бывалого каторжанина, и двоих молодых людей, - за убийство с целью грабежа, совершенное уже на острове.
        Мне рассказывал об этой казни сахалинский благочинный, отец Александр, напутствовавший осужденных.
        Они содержались отдельно. Отец Александр, по распоряжению начальства, явился к ним за три дня до смертной казни.
        По появлению священника осужденные поняли, что смертный час приближается.
        - Побледнели, испугались, оторопели, слова выговорить не могут, - рассказывал отец Александр, - только старик по первоначалу куражился, смеялся, издевался над смертью, над товарищами... Начнем священное петь, - смеется: "Повеселей бы что спели!" - "Ну, - говорю, - братцы, там что будет, то будет, а пока не мешает и о душе подумать". Ну-с, хорошо. Принялись за молитву. Молились пристально, с усердием, всей душой.
        - Все три дня?
        - Все три дня-с. Беседовали о загробной жизни, читали жития святых, пели псалмы, молились вместе. Гулять на дворик вместе ходили. Не выпускали они меня от себя. Молят прямо: "Батюшка, побудьте с нами, страшно нам". Сбегаешь, бывало, домой часа на полтора, перекусишь, - и опять к ним. Спали они мало, так, с час забудется который и опять проснется. И я с ними не спал. Да и до сна ли было!
        - Беседовали о чем-нибудь с ними, кроме священных предметов?
        - Как же! Надежду в них все-таки поддерживал: "Бывали, мол, случаи, что и на эшафоте прощенье объявляли". Разве можно человека надежды лишать? Без надежды человек в отчаянье впадает. Допытывали они меня все - "когда да когда?" Ну, а как принесли им накануне белье чистое, тут они все поняли, что, значит, на утро. Эту ночь всю уж не спали. Один только, кажется, на полчаса забылся. Причастил я их этой ночью. А наутро, еле забрезжилось, - выводить. Надел черную ризу - повели.
        Тут произошла задержка: опоздал на четверть часа кто-то из лиц, обязанных присутствовать при казни.
        - Верите ли, - говорил мне отец Александр, - мне эти четверть часа дольше всех трех дней показались. Мне! А каково им?
        Когда прочли конфирмацию, ударили барабаны.
        Но это была лишняя предосторожность. Никакой обычной в таких случаях ругани по адресу начальства не было.
        - Умерли удивительно спокойно. Приложились ко кресту и отдались в руки палача. Только один, самый молодой, Сиютин, сказал: "Теперь самое жить бы, а нужно помирать". Сами и на эшафот взошли и на западню стали.
        Только старик, сначала куражившийся над смертью, с каждым часом все больше и больше падал духом.
        Его пришлось чуть не отнести на эшафот. От ужаса у него отнялись руки и ноги.
        Пред казнью он просил водки.
        - Ну, что ж, дали?
        - Нет. Разве можно? После полночи только приобщались, а в пять часов водку пить не подобает.
        Казнь продолжалась долго. Один из конвоиров во время нее упал в обморок. Многие из арестантов, приведенных присутствовать при казни, не выдерживали и уходили.
        Эта последняя казнь на Сахалине происходила во дворе Александровской тюрьмы.
        Обыкновенным же местом смертной казни была, теперь упраздненная и срытая до основания, страшная и мрачная Воеводская тюрьма, между постами Александровским и Дуэ.
        Виселица ставилась посередине двора.
        Присутствовать при казни выгоняли из тюрьмы сто арестантов, а если казнили арестанта Александровской тюрьмы, то пригоняли еще человек двадцать пять оттуда.
        Воеводская тюрьма была расположена в ложбине, и с гор, амфитеатром возвышающихся над нею, было как на ладони видно все, что делается во дворе тюрьмы.
        На этих-то горах спозаранку располагались поселенцы из Александровска и "смотрели, как вешают".
        И этот амфитеатр, переполненный зрителями, и эти подмостки виселицы, - все это делало воеводскую тюрьму похожей на какой-то чудовищный театр, где давались страшные трагедии.
        От многих из зрителей я слышал подробности трагедий, разыгравшихся на подмостках Воеводской тюрьмы, но, разумеется, самые ценные, самые интересные, самые точные подробности мне мог сообщить только человек, ближе всех стоявший к казненным, присутствовавший при их действительно последних минутах, - старый сахалинский палач Комлев.
        Он повесил на Сахалине тринадцать человек; из них десять - в Воеводской тюрьме.
        Его первой жертвой был ссыльно-каторжный Кучерявский, присужденный к смертной казни за нанесение ран смотрителю Александровской тюрьмы Шишкову.
        Кучерявский боялся казни, но не боялся смерти.
        В ночь перед казнью он как-то ухитрился достать нож и перерезать себе артерию.
        Бросились за доктором; пока сделали перевязку, пока привели в чувство бывшего в беспамятстве Кучерявского, наступил час "выводить".
        Кучерявский умирал смело и дерзко.
        Он сам скинул бинт, которым было забинтовано его горло.
        И все время кричал арестантам, чтобы они последовали его примеру.
        Напрасно бил барабан. Слова Кучерявского слышались и из-за барабанного боя.
        Кучерявский продолжал кричать и тогда уже, когда его в саване взвели на эшафот и поставили на западню.
        Комлев стоял около и, по обычаю, держал его за плечи.
        Кучерявский продолжал из-под савана кричать:
        - Не робейте, братцы!
        Последними его словами было:
        - Веревка тонка, а смерть легка...
        Тут Комлев махнул платком, помощники выбили из-под западни подпорки, - и казнь была совершена.
        Процедура казни длилась обыкновенно долго: часа полтора.
        Осужденного выводили в кандалах.
        В кандалах он выслушивал приговор. Затем его расковывали, надевали саван, сверх савана петлю, смазанную салом...
        В общем, казнь, назначавшаяся обыкновенно в пять, редко кончалась раньше половины седьмого.
        Эти страшные полтора часа редко кто мог выдержать.
        "Иной спадает так, что обомлеет совсем", по выражению Комлева.
        У большинства хватало сил лишь попросить палача:
        - Поскорей только! Прихлестните потуже! Без мучений, пожалуйста.
        У многих не хватало сил и на это.
        Ссыльно-каторжный Кинжалов, казненный за убийство на Сахалине лавочника Никитина, все время молился, пока читали приговор, а затем, когда его начали расковывать, лишился чувств.
_______________
         Говорят, что все это убийство было подстроено знаменитой "Золотой Ручкой". Она была по этому делу под следствием, но освобождена за недостатком улик.

        Его пришлось внести на эшафот.
        Державший его Комлев говорит:
        - По-моему, ему и петлю-то надели уже мертвому.
        Перед казнью, по воспоминаниям Комлева, почти всякий холодеет и дрожит, весь колотится, делается уже не бледным, а белым совсем.
        - Держишь его за плечи, когда стоит на западне, через рубашку руке слышно, что тело у него все холодное, дрожит весь.
        Среди всех тринадцати казненных Комлевым совершенно особняком стоит некто Клименко.
        Преступление, совершенное Клименком, состояло в следующем.
        Он бежал, был пойман надзирателем Беловым, доставлен обратно и дорогой избит.
        Тогда Клименко дал товарищам "честное арестантское слово", что он разделается с Беловым, бежал вторично и сам явился на тот кордон, где был Белов.
        - Твое счастье - бери. Невмоготу больше идти.
        Белов снова повел Клименко в тюрьму, и по дороге арестант убил своего конвоира.
        После этого Клименко сам явился в тюрьму и заявил о совершенном им убийстве, рассказав все подробно: как и за что.
        Его приговорили к смертной казни.
        Ничего подобного смерти Клименко не видал даже видывавший на своем веку виды Комлев.
        Когда его взвели на эшафот, Клименко обратился к начальству и... благодарил за то, что его приговорили к смерти.
        - Потому что сам, ваше высокоблагородие, знаю, что стою этого. Заслужил, - вот и казнят.
        Единственной его просьбой было "отписать жене, что он принял такую казнь".
        - И отписать, что, мол, за дело.
        - Даже барабан не бил при казни! - по словам Комлева.
        Вот вам, как умирали каторжники, и что такое смертная казнь.
        Вряд ли вид ее особенно содействовал исправлению ссыльно-каторжных, которых выгоняли из тюрьмы "для присутствования", и поселенцев, которые занимали самый естественный в мире амфитеатр перед этой противоестественной сценой.
        Теперь перейдем к недовольству отсутствием смертной казни.
        Генерал был совершенно прав, когда говорил, что отсутствие смертной казни вызывает большое неудовольствие во многих.
        - Помилуйте, батенька, - приходилось слышать буквально на каждом шагу, - ведь этак жить страшно! Того и гляди, зарежут! Безнаказанность полная! Ведь это курам насмех: только прибавляют срока! У человека и так сорок лет, а ему набавляют еще пятнадцать. Не все ли ему равно: сорок или пятьдесят пять?! Нет! Эти гуманности надо побоку. Смертная казнь, - вот что необходимо!
        И когда даже я, привыкший на Сахалине целые дни проводить в обществе Комлевых, Полуляховых, "Золотых Ручек", выходил из терпения от этих рассуждений и говорил им:
        - Тогда, господа, уж будет лучше говорить о колесовании, о четвертовании. Это хоть будет иметь смысл. Это хоть еще не применялось, - может быть, поможет. А смертная казнь применялась и ничему не помогала.
        На самом деле!
        Когда происходили все эти убийства смотрителей?
        Когда был убит Дербин? Селиванов? Другие? Когда было покушение на Ливина, на Шишкова?
        В то время, когда за это смертная казнь полагалась обязательно.
        Был ли убит хоть один чиновник за эти четыре года, пока не было смертной казни?
        Нет. Ни одного.
        - А покушение на убийство доктора Чардынцева? А покушение на убийство секретаря полиции Тымовского округа?
_______________
         Оба случая в сел. Рыковском.

        Действительно, "в производстве" имелись оба эти дела.
        На доктора Чардынцева бросился арестант Криков.
        С Криковым меня познакомил... доктор Чардынцев.
        - Ну, а теперь пойдемте посмотреть на человека, который чуть меня не зарезал! - сказал мне доктор, когда мы обошли весь лазарет.
        - Как? Разве он здесь? У вас?
        - Да. В отдельной комнате.
        - И вы не боитесь к нему ходить?
        - Нет, ничего. Он теперь успокоился. Мы с ним большие друзья.
        В маленькой отдельной комнатке лежал больной Криков, бледный, исхудалый, измученный.
        Приняв меня за доктора, он начал слабым, прерывающимся от одышки голосом жаловаться на сильное сердцебиение и расхваливать своего доктора:
        - Если бы вот не они, - прямо бы на тот свет отправился.
        "Сильнейший порок сердца", - шептал мне доктор.
        Тогда мы перевели разговор на недавнее покушение. Криков сильно заволновался, схватился за голову:
        - Лучше не поминайте, не поминайте про это!.. Сам не знаю, что со мной было... У меня бывает это: голова кружится, сам тогда себя не помню... Ужас берет, когда подумаю, что я чуть-чуть не сделал!.. И против кого же?.. Против доктора!.. доктора!..
        И он смотрел на доктора Чардынцева глазами, полными слез, с такой мольбой, с таким благоговением, что, право, не верилось: неужели от рук этого человека, действительно, чуть-чуть не погиб этот-то самый доктор?
        Криков не старый еще человек, но уже богадельщик; вследствие сильнейшего порока сердца не способен ни на какую работу. Он человек, несомненно, психически ненормальный. Ему вечно кажется, что его преследуют, обижают, что к нему относятся враждебно. Он вечно всем недоволен. Необычайно, болезненно раздражителен. По временам впадает прямо в умоисступление и тогда, действительно, не помнит, что делает.
        С доктором Чардынцевым он все время был в самых лучших отношениях.
        Но в один из таких припадков обратился с требованием какого-то лекарства. Доктор отказал.
        - Ага! Вы меня уморить хотите! Вы меня нарочно в лазарете держите, не лечите! Так нет же, не дамся я вам! - завопил Криков и, прежде чем кто-нибудь успел опомниться, выхватил из-за голенища нож и кинулся на доктора.
        К счастью, господин Чардынцев успел схватить его за руку, обезоружить; сейчас же отвел его в отдельную комнату и принялся успокаивать.
        Когда Криков опомнился и пришел в себя, его горю, его отчаянью, стыду не было границ.
        Как видите, под умышленное покушение этого случая подвести никак нельзя. Я уверен, - и говорю, строго проверив это, - что во всей каторге не найдется ни одного человека, который умышленно захотел бы причинить вред господину Чардынцеву, этому славному, доброму, симпатичному, гуманному врачу.
        Он чуть не пал жертвой ненормального субъекта. Какой врач, имеющий дело с душевнобольными, застрахован от этого?
        Причем тут распущенность каторги?
        Случай с секретарем полиции Тымовского округа, - случай странный, загадочный, и если говорить о распущенности, то не одной только каторги.
        Господин секретарь - человек молодой, но быстро усвоивший себе сахалинские обычаи.
        В его канцелярии был писцом бродяга, некто Туманов, молодой человек, тихий, скромный, трудолюбивый, хорошо воспитанный. Он попал в какое-то "дело", не захотел срамить своей семьи, предпочел скрыться и пойти на каторгу под именем бродяги.
        На Сахалине мало стесняются насчет ругани.
        И однажды господин секретарь, будучи почему-то не в духе, ни за что ни про что изругал Туманова и при всей канцелярии назвал его "подлецом" и "мерзавцем".
        На Туманова это страшно подействовало. Быть может, в особенности потому, что это случилось тогда, когда он только что выбрался из тюрьмы и только-только начал снова чувствовать себя человеком.
        Он нашел человека, судьба которого близко подходила к его. Познакомившись с одной бывшей баронессой, сосланной за поджог, и, кажется, между ними установились отношения более нежные, чем отношения простых знакомых.
_______________
         См. 2-я часть, глава "Баронесса Геймбрук".

        По ее словам, на Туманове, когда он пришел домой после сцены с секретарем, "лица не было".
        Он казался помешанным, ходил по комнате, хватался за голову, разговаривал сам с собою.
        - Нет, нет!.. Это не так... Я все, что угодно, но подлецом и мерзавцем я никогда не был. Я потому и в каторгу пошел, что я не подлец и не мерзавец... Нет, нет, - этого так оставить нельзя...
        Девиз Сахалина: "Всякий за себя". Видя, что дело может кончиться плохо, баронесса потребовала, чтобы Туманов оставил ее дом:
        - Делайте там, что вам угодно, но я не желаю быть впутанной в эту историю. Довольно с меня! Я отбыла каторгу, поселенчество, теперь я, слава Богу, крестьянка из ссыльных, имею булочную, двух коров. Мне рисковать всем этим не приходится. У меня есть ребенок. Оставьте мой дом немедленно и забудьте, что были со мной знакомы.
        - Мне было тяжело говорить ему это, - рассказывала мне она. - Ведь он на меня чуть Богу не молился. Но вы поймите и мое положение.
        И вот, выкинутый на улицу, потерявший голову, в такую трудную минуту оттолкнутый даже той, на которую он "чуть Богу не молился", Туманов идет и совершает свое безумное дело.
        У господина секретаря шла, по обычаю, картежная игра. Штосс - обычное времяпрепровождение на Сахалине не одних каторжан. Как вдруг докладывают, что господина секретаря желает видеть Туманов "по чрезвычайно важному и неотложному делу". Господин секретарь вышел в кухню.
        - Что тебе?
        Туманов стоял перед ним бледный, как смерть, с дрожащими губами.
        - Я пришел поблагодарить вас за то, что вы сегодня...
        Вполне уверенный, что Туманов пришел просить прощения, - на Сахалине это принято, чтобы те, кого обругали, просили прощения, - уверенный, что Туманов пришел просить прощения, господин секретарь сказал:
        - Хорошо, хорошо! Придешь завтра!
        Тогда Туманов сделал шаг вперед и со словами:
        - Это вам от подлеца и мерзавца!.. - выхватил револьвер. Щелкнул курок, выстрела не последовало.
        На крик перепуганного секретаря сбежались гости. Но Туманова уже не было. Лишь только произошла осечка, он бросился из кухни.
        Господин секретарь и его гости пережили несколько нехороших минут. В доме масса окон. Ставни закрыты не были. Вот-вот в одно из окон грянет выстрел.
        Но тут история начинает становиться удивительно странной.
        Страх был напрасен: выстрел не грянул. Убегая из кухни, Туманов выронил или выбросил револьвер. Оказалось, что тот ствол, из которого стрелял Туманов в господина секретаря, не был вовсе заряжен!
        Что это было? Случайный недосмотр, или только желание "попугать"? Если недосмотр, кто мешал Туманову выстрелить еще раз, в то время как господин секретарь стоял перед ним, схватившись за притолоку, по его собственным словам, "оцепенев от ужаса", не будучи в состоянии даже крикнуть, не проявляя никакой попытки сопротивляться или обезоружить врага?
        Когда Туманова поймали, в его кармане нашли записку, в которой он пишет, что решил "покончить с собой".
        На все вопросы Туманов отвечал только одно:
        - Я не стрелял. Это подлец и мерзавец стрелял в господина секретаря, а не Туманов.
        И просил только перевести его из Рыковского в Александровск. По переводе туда он начал вести себя еще страннее. Начал писать докладные записки, в которых просит для поправления здоровья отправить его... то в Спа, то в Биарриц.
        Симулянт это или действительно душевнобольной, - когда я уезжал с Сахалина, еще не было выяснено: Туманов только что был отдан для испытания в психиатрическое отделение.
        Но несомненно, что в этом деле много странного, много загадочного.
        Случай этот произвел сильное волнение среди господ служащих. Брат потерпевшего, доктор, говорил мне:
        - Какая тут к дьяволу гуманность! Если его повесят, я готов задушить его собственными руками.
        Но братья плохие судьи в делах, где замешаны их братья.
        Остальные господа служащие разделились на два лагеря. Одни, - и я не скажу, чтобы это была лучшая часть сахалинских служащих, - кричат:
        - Повесить!
        - Повесить для примера! Каторга распущена! Нужно защищать безопасность...
        - Но, ради Бога, - говорил я им, - безопасность чего вы, добрые люди, хотите защищать таким страшным путем? Безопасность ругани, издевательства над каторжанами и поселенцами? Да разве так надо обращаться с "возрождающимся" человеком? Ведь закон, правительство - хотят сделать Сахалин местом "возрождения" преступника.
        Но в ответ раздавалось:
        - Вздор! Все это - одна "гуманность"!
        Самое ненавистное на Сахалине слово!
        - Повесить - и все.
        Другая часть служащих, - и никто не скажет, чтобы это была худшая часть, - полагает, что:
        - Нужно нам самим многое изменить в наших отношениях к каторге.
        Не следует забывать, что даже в этой несчастной, забитой, придавленной среде всегда найдутся люди, которые остатки своей чести поставят выше жалких остатков своей горькой, презренной жизни.
        Как бы то ни было, но факт, что описанные мною два случая покушений были единственными за те четыре года, когда смертная казнь на Сахалине не применялась, и нравы, сравнительно с прежними, были все-таки мягче. Все убийства служащих, все беспрестанные покушения, вроде покушения зарезать господина Ливина или повесить господина Фельдмана, происходили в то время, когда нравы были куда круче и когда за убийство служащего смертная казнь полагалась обязательно.
        Следовательно, не одним только страхом смертной казни можно установить добрые отношения каторжан к господам служащим. Веревка, как показал опыт, одна веревка слишком слаба, чтобы удержать безопасность господ служащих на должной высоте.
        Что касается до убийства своего же брата, поселенца, с целью грабежа, то таких случаев на Сахалине, действительно, очень много.
        - Ну, а в Петербурге, в Москве, во всем мире их мало? - основательно замечал мне по этому поводу противник смертной казни, военный губернатор острова, господин Мерказин. - А ведь это - остров, сплошь населенный убийцами.
        То, что говорится на Сахалине, действительно, заставляет волосы подниматься дыбом, непонятно по своему ужасу для нас. Но не следует забывать, что Сахалин, - это место, где все "перевернуто вверх ногами". В этой среде несчастных, ищущих забвения, бутылка спирта стоит подчас десять рублей. В этой среде нищих человека режут за шестьдесят копеек. Поселенцы селения Вальзы отправились на охоту за беглыми Полуляховым, Казеевым и товарищами и стреляли по ним, боясь, что беглые с голоду зарежут у них корову.
        Следует с особой осторожностью относиться ко всем этим "убийствам с целью грабежа". Часто там, где предполагают грабеж, таится месть, многолетняя, глубокая, затаенная так, как умеет затаивать обиды только каторга.
        У поселенца Потемкина, в селении Михайловском, Александровского округа, беглый Широколобов зарезал жену. И случай этот вызвал сочувствие к Широколобову всей каторги.
        - И поделом. Не он - другой бы это сделал.
        - За что же?
        - Да вы не знаете, барин, что он за человек, этот Потемкин. Майданщик бывший, "отец", на нашей крови, как клоп, раздулся. Нашими слезами напился. Сколько народу из-за него навек погибло, скольких до "свадьбы" (смены имен) довел, сколько в бега от него пустилось и из малосрочных в вечные каторжники перешло, сколько народу из-за него перерезано!
        Мне пришлось остановиться у одного богатого поселенца, дом которого положительно представлял собою вооруженную крепость. По стенам, над постелями, - везде револьверы.
        - А на ночь мы вам, барин, на столике около револьвер положим, а свой-то вы под подушку суньте. Который будет ловчее достать.
        Я удивился.
        - Что так?
        - Грабить меня собираются. Широколобов тут в округе балует. По ночам мне военный караул отряжают. В сараюшке тут непременно прячется. Пусть придут, пусть пограбят.
        Но насмерть перепуганная, слезливая хозяйка не удержалась и поведала мне истинную причину ожидавшегося нападения:
        - Убивца одного беглого хозяин-то мой в Александровске признал. За то и порешили всех перерезать. Не любят они хозяина-то: лют он с ними, что греха таить! Деньгу любит и берет. Ну, да ведь для того и на Сакалине живем, чтобы чем ни на есть себя вознаградить. Каторгу, поселение отбыли, - должны за это что нажить. Ведь у нас дети.
        И так во многих случаях, где сначала подозревают только один грабеж. Много бывает случаев и убийств с целью только грабежа. Безработица, голод, полное неумение заняться тем делом, которым заставляют заниматься, очень часто непривычка к труду, нежелание трудиться, порча человека тюрьмой, страсть к картам, - вот что толкает сахалинца идти убивать и грабить. Среди всех этих причин страсть к картам и невозможность что-либо заработать - главнейшие. Нигде, конечно, нет столько "голодных убийств", как на Сахалине. Мне рассказывали двое каторжан, как они, окончив каторгу "по рассейскому преступлению" и выйдя на поселение, уже на Сахалине убили поселенца. Выпросили у кого-то на время "поработать" топор и пошли.
        - Бить должен был Степка, потому он в те поры был посильнее.
        "Степка" размахнулся топором.
        - Ударил поселенца по голове, да с размаха-то и сам на него повалился.
        - Почему же?
        - Ослаб больно. Три дня перед тем ничего не ел. Он, поселенец-то, ежели бы захотел, сам бы нас всех как котят передушил. Убили - и сейчас это на куфню за хлебом. Ен тута лежит, а мы жрем. Смехота!..
        Так их и "накрыли".
        Но веревка, как устрашающее средство, обанкротилась и в деле предупреждения этих убийств.
        Когда происходили все эти ужасающие убийства, вроде до сих пор памятного даже на Сахалине убийства лавочника Никитина? - В то время, когда казнь в Воеводской тюрьме была в самом разгаре, и палач Комлев, по его выражению, "работал".
        Эти случаи были, есть и будут, пока на Сахалине не изменится многое, толкающее людей на преступление.
        Имеет ли смертная казнь вообще такое устрашающее влияние, какое приписывают ей господа сахалинские сторонники повешения "для примера?"
        Надо вам сказать, что, благодаря невежеству и полному незнакомству с законом, очень многие преступники, совершая преступление, были уверены, что им за него "полагается веревка".
        Полуляхов, убивая семью Арцимовичей в Луганске, был вполне уверен, что его, если поймают, непременно повесят.
        - Ведь не кто-нибудь, - член суда. Был уверен, что за это веревки не избежать.
        Единственным последствием этой боязни было то, что он убил и мальчика, сына Арцимовича.
        - Жаль было его убивать. Рука не поднималась... Даже и удара-то я ему не мог нанести как следует... Но как подумал, что не о чем другом, о моей жизни идет тут речь, - и убил.
        Викторов, своим убийством молодой девушки в Москве наделавший очень много шума, был тоже уверен, что его за это непременно повесят.
        Он и на суде ждал смертного приговора. Его ужас был так велик, что он не сознавал, что говорил на суде. Он до сих пор уверен, что прокурор, указывая на окровавленные вещи жертвы, требовал, чтоб его, Викторова, тоже разрубили на части. Когда объявили, что он приговорен к каторге, Викторов "так обрадовался, что даже не знал: верить или нет".
        Этот страх смертной казни заставил Викторова только разрубить труп убитой им девушки на части, запаковать в чемодан и отправить по железной дороге. В то время все удивлялись этому хладнокровному зверству преступника. А в сущности это "хладнокровное зверство" было не чем иным, как страхом перед веревкой.
        Знаменитый когда-то на юге преступник Позульский зарезал в Херсоне помощника смотрителя тюрьмы при совершенно исключительных обстоятельствах. Помощник смотрителя приказал его отколотить прикладами. Позульский дал обещание отомстить. Затем он бежал, два года скрывался, был пойман, и через два года, попав снова в херсонскую тюрьму, "исполнил свое слово". Знал ли он, что его за это ждет веревка? Был в этом уверен.
        Но его положение было таково, что иначе он поступить не мог. Ценой больших трудов он завоевал себе в мире преступника титул "настоящего Ивана". В этом мире его боялись, его приказания исполнялись беспрекословно. Он, как это подтверждали мне смотрители тюрем, одним приказанием усмирял арестантские бунты; он давал, как, например, сосланному в Одессе банкиру Иовановичу, рекомендательные письма, с которыми рекомендованные им лица пользовались льготами во всех тюрьмах. Я сам на Сахалине видел то прямое невероятное почтение, которым в арестантском мире окружен Позульский: с ним никто не смеет говорить в шапке. Его уважали, потому что боялись. Слушались, потому что перед его "урозой" дрожали. В случае с херсонским помощником смотрителя он ставил на карту все. Он дал слово - и должен был исполнить угрозу. Его боялись, потому что он сам не боялся ничего. Люди такого сорта должны держать слово. Иначе тюрьма увидит, что поклонялась простой деревяшке, когда с идола слезет позолота. Как бы издевалась, как бы глумилась тюрьма над "струсившим" Позульским, как поступают люди вообще с тем, кто падает с высокого пьедестала?
        И Позульский предпочел смерть такой жизни и зарезал.
        На Сахалине некто Капитон Зверев зарезал доктора Заржевского. Это был доктор старого закала, каких очень любили господа смотрители. Для него не было больных и слабосильных. Когда являлись на освидетельствование, он, обыкновенно, писал: "Дать пятьдесять розог". Зверев надорвался на работе, не был в состоянии выполнять "уроков" и, получив массу "лоз", явился к доктору отпроситься от работ. Доктор Заржевский прописал ему свой обычный "рецепт". Тогда Зверев выхватил заранее приготовленный нож и зарезал доктора. Это было еще в те времена, когда вешали.
        - А не боялся, что повесят? - спрашивал я Зверева.
        - Даже удивились все, как я от веревки ушел. Уверен был, что повесят.
        - Зачем же делал это?
        - Да устал больно на кобылу ложиться. Так решил: лучше уж смерть, чем этакая жизнь.
        - Ну, и покончил бы с собой.
        - А он, мучитель, других мучить будет? Нет, уж так решил: ежели мне конец, то пусть уж другим хоть лучше будет. Помирать, - так не одному.
        Антонов-Балдоха, долго наводивший на Москву трепет, как один из коноводов гремевшей когда-то шайки "замоскворецких баши-бузуков", все время ждал, что "поймают, - беспременно повесят". Так ему и другие товарищи говорили. Это заставляло его только, по его выражению, "работать чисто".
        - Возьмешь что, - бьешь. Потому уличить может, зачем в живых оставлять, - веревка.
        Страх смертной казни заставляет преступника быть более жестоким, - это часто. Останавливает ли от преступления? Факты говорят, что нет.
        Не следует забывать об одном важном, так сказать, элементе преступной натуры, - о крайнем легкомыслии преступника. Всякое наказание страшит преступника, но он всегда надеется, что удастся избежать и не быть открытым. Разберите большинство преступлений, и вас, в конце-концов, поразит их удивительное легкомыслие.
        - Почему же ты убил?
        - Слыхал, что деньги есть.
        - Ну, а сам ты знал, есть ли деньги, сколько их?
        - А почем я мог знать? Не знал. Люди говорили, будто есть. Ан, не оказалось.
        - Да ведь, оставив в стороне все прочее, ведь, идя на такое дело, ты рисковал собой?
        - Известно.
        - Как же ты, рискуя всей своей жизнью, не знал даже из-за чего ты рискуешь?
        Что это, как не крайнее легкомыслие!
        Или:
        - Убил, потому, - мужик богатый. Думал, возьму тыщи две. Хату нову построю, своя-то больно развалилась.
        - Так. Ты был, говоришь, мужик бедный?
        - Беднеющий.
        - И вдруг бы хату новую построил. Все бы удивились: на какие деньги? А тут рядом богатый сосед убит и ограблен. У всякого бы явилось на тебя подозрение.
        - Оно, конечно, так. Известно, ежели б раньше все обмозговать, - может, лучше б и не убивать. Да так уж в голову засело: убью да убью, - хату нову поставлю, своя-то уж больно развалилась.
        Или: убил, ограбил и ушел в притон, начал пьянствовать, хвастаться деньгами, - там его и накрыли. А человек бывалый: был стрелком, форточником, поездошником, парадником, громилой. Прошел все стадии своего ремесла, - ничем другим, кроме краж, в жизни не занимался. Должен знать все "насквозь".
        - Ну, зачем же пьянствовать сейчас же пошел, - да еще куда? Знаешь ведь, что, случись грабеж, полиция первым делом в притон бросается: там вашего брата ищет.
        - Известно. Это у нее дело первое.
        - Ну, зачем же шел?
        - Думал, что на поезд пойдут искать. Будут думать, что из города уехал.
        Это изумительное легкомыслие заставляет их и с Сахалина бежать. Люди знают, что идут на верную смерть, что впереди Татарский пролив, лесная пустыня, а идут, потому что "надеются".
        Этого легкомыслия не пересилит даже страх веревки.
        С другой стороны, есть люди, которых, как Позульского, толкают на преступление обстоятельства: ему лучше умереть.
        С третьей стороны, можно человека, как Зверева, довести до такого состояния, когда смерть покажется благом.
        Наконец не следует забывать, что не всегда преступления на Сахалине совершаются по личной инициативе. Очень часто они совершаются по приговору каторги человеком, на которого пал жребий. Для такого человека нет выбора: исполнит или не исполнит он приговор каторги, - его одинаково ждет смерть.
        Я не собираюсь писать трактата о смертной казни вообще. Моя задача гораздо более узкая: сказать то, что я знаю о смертной казни на Сахалине.
        Но несомненно, что один из главных доводов, который приводят противники смертной казни, - "непоправимость наказания" в случае ошибки правосудия, - нигде не выступает так ярко, как именно на Сахалине. Нигде он не витает таким страшным призраком.
        Правосудие ошибается повсюду. Но вряд ли где так трудно избежать ошибки, как на Сахалине. Производить следствие там, где вы должны допрашивать без присяги, где ничто уже не грозит за лжесвидетельство, производить следствие в среде исключительно преступной, нищей, голодной, в среде, где люди продаются и покупаются за десятки копеек, где ложь перед начальством - обычай, а укрывательство преступников - закон, - производить следствие, творить суд в такой среде, при таких обстоятельствах особенно трудно.
        Тут труднее, чем где бы то ни было, узнать истину. И правосудию, окруженному непроходимой ложью, нигде так не легко впасть в ошибку.
        При таких условиях "непоправимость наказания" вселяет особенный ужас. Смертная казнь, это страшное, непоправимое, могущее часто быть ошибочным, двадцатитрехлетним опытом доказавшее свою несостоятельность в деле устрашения наказания, четыре года было спрятано в архив на Сахалине, и никому никакого худа от этого не вышло.


Палачи

ТОЛСТЫХ

        - Здравствуй, умница!
        - Здравствуй, дяденька!
        - Кому, дурочка, дяденька, а твоему сожителю крестный отец! - весело шутит на ходу старый сахалинский палач Толстых.
        - Да почему же ты ему крестный отец?
        - Драл я ее сожителя, ваше высокоблагородие!
        - А много ты народа передрал?
        Только посмеивается.
        - Да вот все, что кругом, ваше высокоблагородие, видите, - все мною перепорото!
        Толстых лет под шестьдесят. Нона вид не больше сорока. Он бравый мужчина, в усах, подбородок всегда чисто-начисто бреет. Живет по-сахалински, зажиточно. Одет щеголевато, в пиджак, высокие сапоги, даже кожаную фуражку, - верх сахалинского шика. Вообще "себя соблюдает". Настроение духа у него всегда великолепное: шутит и балагурит.
        Толстых, - как и по его странной фамилии видно, сибиряк. На вопрос, за что попал в каторгу, отвечает:
        - За жану!
        Он отрубил жене топором голову.
        - За что ж ты так ее?
        - Гуляла, ваше высокоблагородие.
        Попав на Сахалин, этот сибирский Отелло "не потерялся". Сразу нашелся: жестокий по природе, сильный, ловкий, он пошел в палачи.
        Человек рожден быть артистом. Человек изо всего сделает искусство. Какой инструмент ему ни дайте, он на всяком сделается виртоузом. Сами смотрители тюрем жалуются:
        - У хорошего палача ни за что не разберешь: действительно он порет страшно, или вид только делает. Удар наносит, кажется, страшный...
        Действительно, сердце падает, как взмахнет плетью...
        - А ложится плеть мягко и без боли. Умеют они это, подлецы делать. Не уконтролируешь!
        Толстых научился владеть плетью в совершенстве. И грабил же он каторгу! Заплатят, - после ста плетей человек встанет, как ни в чем не бывало. Не заплатят, - держись.
        Человек ловкий и оборотистый, он умел вести свои дела "чисто": и начальство его поймать не могло и каторга боялась.
        Боялась, но в те жестокие времена палача, с которым можно столковаться, считала для себя удобным.
        - Знал, с кого сколько взять! - поясняли мне старые каторжане на вопрос, как же каторга терпела такого "грабителя".
        - Мне каторга, неча Бога гневить, досталась легко! - говорит Толстых.
        Окончив срок каторги, Толстых вышел на поселение с деньгами и занялся торговлей. Он барышничает, скупая и перепродавая разное старье.
        Его никто не чурается, - напротив, с ним имеют дело охотно.
        - Парень-то больно оборотистый!
        Когда я познакомился с Толстых, он переживал трудные времена: кому-то надерзил, и его на месяц отдали "в работу"; назначили рассыльным при тюрьме.
        - День денской бегаю. В делах упущенье. Хотя бы вы за меня, ваше высокоблагородие, похлопотали! - просил Толстых. - За что же меня в работу? Затруднительно.
        - В палачах, небось, легче было?
        - В палачах, известно. Там доход.
        - Что же, опять бы в палачи хотелось?
        - Зачем? Я и торговлишкой хлеб имею. Палач - дело каторжное. А я теперь - поселенец. Так, порю иногда по вольному найму.
        - Как "по вольному найму?"
        - Палача в прошлом вот году при тюрьме не было. Никто не хотел. А приговоров накопилось, - исполнять надо. Ну, и перепорол 50 человек за три целковых.
        - А правду про тебя, Толстых, рассказывают, что ты нанимался за 15 рублей насмерть запороть арестанта Школкина?
        Только посмеивается:
        - Сакалин, ваше высокоблагородие!


МЕДВЕДЕВ

        Палач Корсаковской тюрьмы, Медведев, быть может, самое отвратительное и несчастное существо на Сахалине.
        Вся жизнь его - сплошной трепет.
        Проходя мимо тюрьмы, вы увидите у ворот приземистого, нескладного арестанта. Руки, как грабли. Большие оттопырившиеся уши торчат, как лопухи. Маленький красненький нос. Лицо - словно морда огромной летучей мыши.
        От ворот он не отходит ни шага. Это - Медведев "гуляет". Он все время держится на глазах у часовых и ни за что не отойдет в сторону.
        Будто прикованный!
        Медведев и в палачи пошел "из страха".
        В 1893 году он судился в Екатеринодаре за убийство хозяина постоялого двора, у которого служил в работниках. Убийство с целью грабежа. Хозяин, по словам Медведева, был ему должен и не отдавал денег.
        - По подозрению в убийстве! - говорит Медведев.
        И этот человек, вызвавшийся быть палачом, вешавший, - упорно отрицает, что он убил хозяина.
        - Не мой грех, да и все.
        После того, как мы познакомились больше, Медведев объяснил мне, почему он так упорно отрицает свою вину.
        - Не в сознании я судился.
        - Ну?
        - Ну, и положили мне наказание. А скажу, что я, пожалуй, еще наказание прибавят. Мне теперь говорить нельзя.
        В палачи Медведев пошел из страха перед каторгой.
        - Слыхал, что в каторге людей под земь сажают. Боялся я шибко. Потому и в палачи вызвался, - думал, в Рассее при тюрьме оставят.
        В тюрьме, где содержался Медведев, предстояла казнь двух кавказцев-разбойников. Палача не было, Медведев и "вызвался".
        Об этой казни Медведев рассказывает с тем же тупым, спокойным лицом, равнодушно, до сих пор только жалеет, что "не все по положению получил".
        - Рубаха красная мне следовала. Да сшить не успели, - так рубаха и пропала. Халат только новый дали.
        - Что ж ты перед казнью водку хоть пил?
        - Нет, зачем. Захмелеть боялся. Был тверезый.
        - И ничего? - Не страшно было?
        - Ничаво. Только как закрутился первый, страшно стало. В душу подступило.
        И Медведев указал куда-то на селезенку.
        - Ну, а если бы здесь вешать пришлось?
        - Что ж. Прикажут, - повешу.
        Надежды Медведева не сбылись: палачом его при тюрьме не оставили, а послали на Сахалин.
        - Ну, хорошо. Там ты в палачи пошел, боялся, что под земь на каторге посадят. А здесь-то зачем же в палачах остался? Здесь ведь ты увидел, что это все сказки и под земь не сажают.
        - А здесь уж мне нельзя. Мне уже в арестантскую команду идти невозможно: палачом был, - пришьют. Мне из палачей уходить невозможно.
        И он держится в палачах из страха.
        Медведев живет в страшной нищете: никакого имущества. Ничего, кроме кобылы да плети, - казенных вещей, сданных ему на хранение.
        Из страха он не берет даже взяток.
        Когда пригоняется новая партия, между арестантами всегда идет сбор "на палача", - для тех, кто пришел на Сахалин с наказаньем плетьми или розгами, по приговору суда. Ни один арестант никогда не откажет в копейке, последнюю отдает при сборе "на палача". Это - обычный доход палачей.
        Но Медведев и от этого отказывается:
        - Нельзя. Возьмешь деньги да тихо драть будешь, - из палачей выгонят. А возьмешь деньги да шибко пороть начнешь, - каторга убьет.
        И то, что он не берет, в один голос подтверждает вся тюрьма.
        - Хоть ты ему что, - запорет!
        Дерет он, действительно, отчаянно.
        - Так, пес, смотрителю в глаза и смотрит. Ему только мигни, - дух вышибет. Нешто он что чувствует!
        А "чувствует" Медведев, когда перед ним лежит арестант, вероятно, многое. Этот трус становится на одну минуту могучим. Все вымещает он тогда: и вечное унижение, и вечный животный страх, и нищету свою, и свою боязнь брать. Все припоминается Медведеву, когда перед ним лежит человек, которого он боится. За всю свою собачью жизнь рассчитывается.
        И чем больше озлобляется, тем больше боится, и чем больше боится, тем больше озлобляется.
        Из страха Медведев даже не пользуется тем некоторым комфортом, который полагается палачу.
        Палачу полагается отдельная каморка. Медведев в ней не живет:
        - Ночью выломают двери и пришьют.
        Он валяется у хлебопеков. От хлебопеков зависит количество припека: смотрители хлебопеков ценят; хлебопеков не дерут, - хлебопекам не за что злобствовать на палача, - и у них Медведев чувствует себя в безопасности. Хлебопеки его, конечно, презирают и "держат за собаку". Когда кто-нибудь из хлебопеков напьется, он глумится над Медведевым, заставляет его, например, спать под лавкой.
        - А то выгоню!
        И тот лезет под лавку, как собака.
        - Ночью-то он на минутку выйти боится!
        Медведев со страхом и ужасом думает о том, о чем всякий каторжник только и мечтает: когда он кончит каторгу.
        - О чем я вас попросить хотел, ваше высокоблагородие! - робко и нерешительно обратился он однажды ко мне, и в голосе его слышалось столько мольбы. - Попросите смотрителя, когда мне срок кончится, чтоб меня в палачах оставили. Как мне на поселение выйти? Убьют меня, беспременно убьют!
        И он даже прослезился, - этот человек, мечта которого остаться до конца жизни палачом, ужас которого - выйти на свободу.
        Он повалился в ноги:
        - Попросите!
        И хотел целовать руки.


КОМЛЕВ

        Против окон канцелярии Александровской тюрьмы бродит низкорослый, со впалой грудью, мрачный, понурый, человек. И бродит как-то странно. Голодные собаки, которых часто бьют, ходят так мимо окон кухни. Не спуская глаз с окон и боясь подойти близко: а вдруг кипятком ошпарят.
        Это - Комлев, старейший сахалинский палач. Теперь отставной.
        Он прослышал, что в Александровской тюрьме будут вешать бродягу Туманова, стрелявшего в чиновника, и пришел с поселья, где живет в качестве богадельщика:
        - Без меня повесить некому.
_______________
         См. очерки "Смертная казнь".

        Он повесил на Сахалине 13 человек. Специалист по этому делу и надеется "заработать рубля три".
        А пока, в ожидании казни, - как я уже говорил, - он нанялся у каторжанки, живущей с поселенцем, нянчить детей.
        Таковы сахалинские нравы.
        Комлев пришел к тюрьме проведать: "не слышно ли, когда" - и бродит против окон канцелярии, потому что здесь есть надзиратели.
        Комлева ненавидит вся каторга. Где бы ни встретился, - его каждый бьет. Бьют, как собаку, пока не свалится без чувств где-нибудь в канаву. Отдышится - и пойдет.
        Живуч старик необычайно. Пятьдесят лет, и грудь впалая, и тело все истерзано, и от битья кашляет иногда кровью, а в руках сила необычайная.
        "Комлев" - это его палачский псевдоним.
        Когда бьют розгами тонким концом, это называется:
        - Давать лозы.
        Когда бьют толстым, - это:
        - Давать комли.
        Отсюда и это прозвище "Комлев".
        Комлев - костромской мещанин, из духовного звания, учился в училище при семинарии и очень любит тексты, преимущественно из Ветхого завета.
        Он был осужден за денной грабеж с револьвером на двадцать лет. В 77-м году он бежал с Сахалина, но в самом узком месте Татарского пролива, почти достигнув материка, был пойман гиляком, получил 96 плетей и двадцать лет прибавки к сроку. В те жестокие времена палачам работы было много, и палачу, тоже сахалинской знаменитости, Терскому, потребовался помощник. В тюрьме бросили жребий: кому идти в палачи. И жребий выпал Комлеву.
        Но Комлев все еще мечтал о воле, и в 89-м году опять бежал, - его поймали на Сахалине же, прибавили еще 15 лет каторги.
        - Итого, 55 лет чистой каторги! - с чувством достоинства говорит Комлев.
        И приговорили к 45 плетям.
        Плети давал "ученику" Терский.
        - Ну, ложись, ученик, я тебе покажу, как надо драть.
        И "показал".
        В 97-м году Комлев говорил мне:
        - До сих пор гнию.
        И разделся. Тело - словно прижжено каленым железом. Страшно было смотреть. Местами зарубцевалось в белые рубцы, а местами, вместо кожи, тонкая красная пленочка.
        - Пожмешь - и течет!
        Пленочка лопнула и потекла какая-то сукровица.
        На луфтической почве это наказание разыгралось во что-то страшное.
        Так глумился палач над палачом.
        Скоро, однако, Терского поймали в том, что он, взяв взятку с арестанта, наказал его легко.
        Терскому назначили 200 розог и наказать его дали Комлеву.
        - Ты меня учил, как плетями, а я тебе покажу, что розгами можно сделать.
        Терский до сих пор гниет. То, что он сделал с Комлевым, - шутка в сравнении с тем, что Комлев сделал с ним.
        - По Моисееву закону: око за око и зуб за зуб! - добавляет Комлев при этом рассказе.
        - Я драть умею: на моем теле выучили.
        Беглый каторжник Губарь, который был приговорен к плетям за людоедство, после 48 комлевских плетей был унесен в лазарет и через три дня, не приходя в себя, умер. И Комлев сделал это, получив взятку от каторги, которая ненавидела Губаря.
        Доктора, присутствовавшие при наказаниях, которые приводил в исполнение Комлев, говорят, что это что-то невероятно страшное.
        Это не простое озлобление Медведева. Это утонченное мучительство. Комлев смакует свое могущество. Он даже особый костюм себе выдумал: красную рубаху, черный фартук, сшил какую-то высокую черную шапку. И крикнул:
        - Поддержись!
        Медлит и выжидает, словно любуясь, как судорожно подергиваются от ожидания мускулы у жертвы.
        Докторам приходилось отворачиваться и кричать:
        - Скорее! Скорее!
        Чтобы прекратить это мучительство.
        - А они меня мало бьют? Всю жизнь из меня выбили! - говорит Комлев, когда его спрашивают, почему он так "лютеет", подходя к разложенному на кобыле человеку.
        Чем-то, действительно, страшным веет от этого человека, который выкладывает по пальцам, "сколько их всего было":
        - Сначала один в Воеводской... потом еще два в Воеводской... Двух в Александровской... Да двух еще в Воеводской... да еще один... да еще три... да еще один... да еще один... Всего мною было повешено 13 человек.
        И было жутко, когда он рассказывал мне подробно, как это делал; рассказывал монотонно, словно читал по покойнику, не говорил ни "казнимый" ни "преступник", а, понижая голос:
        - "Он".
        - Первым был Кучеровский. За нанесение ран смотрителю Шишкову его казнили в Воеводской, во дворе. Вывели во двор 100 человек, да 25 из Александровской смотреть пригнали. На первом берет робость, как будто трясение рук. Выпил 2 стакана водки... Трогательно и немного жалостливо, когда крутится и судорогами подергивается... Но страшнее всего, когда еще только выводят, и впереди идет священник в черной ризе, - тогда робость берет.
        - По вечерам было особенно трогательно, когда выходишь, бывало, все "он" представляется.
        После первой казни Комлев пил сильно:
        - Страшно было.
        Но со второй привык и ни до казни ни после казни не пил.
        - Просят только: "нельзя ли без мучениев". Белеют все. Дрожат мелкой дрожью. Его за плечи держишь, когда на западне стоит, а через рубашку чувствуешь, что тело холодное. Махнешь платком, помощники подпорку и вышибают.
        - И ты пришел теперь, чтобы делать это?
        - Жрать-то нужно?
        "Какой ужасный и отвратительный человек", скажете вы. А я знал женщину, ласками которой он пользовался.
        И у этой женщины еще был мужчина, который избил ее и отнял подаренные Комлевым две копейки.
        Меня интересовало, что скажет Комлев, если ему сказать такую вещь:
        - А знаешь, скоро ведь телесные наказания хотят уничтожить.
        - Дай-то Бог... Когда бы это кончилось! - сказал Комлев и перекрестился.


ГОЛЫНСКИЙ

        Когда, в 1897 году, в Александровской тюрьме, где собрана вся "головка" каторги, все, что есть в ней самого тяжкого и гнусного, освободилось место палача, ни один из каторжан не захотел быть палачом. Это случилось в первый раз за всю историю каторги. К этому нельзя было даже принудить, и совершенно бесплодно тех, на кого пал выбор, держали в карцере.
        Но тюрьма не может быть без палача.
        И "вся команда" назначила палачом Голынского.
        - И не хотел идти, а команда приказывает, ничего не попишешь! - объясняет Голынский.
        - Почему же вы его выбрали? - спрашиваю каторгу.
        - Хороший человек. Добер больно.
        Голынскому 47 лет. Но на вид не больше тридцати пяти.
        Удивительно моложавое, простодушное и глупое лицо. Гол как сокол, бегает в опорках, и при взгляде на него вы ни за что не сказали бы, что это палач.
        - Голынский, а сколько ты сам плетей получил?
        - Сто.
        - А розог?
        - Тысячи три.
        И предобродушно улыбается.
        "Терпит" Голынский "сызмальства".
        Он человек добрый, но вспыльчив, горяч страшно и, вспылив, зол невероятно.
        Как и Комлев, он из духовного звания, учился в каменец-подольской семинарии и был сослан под надзор полиции за нечаянное убийство товарища во время драки.
        - Остервенел шибко. Треснул его по голове квадратом, - он и отдал Богу душу.
        Затем он 4 года служил в военной службе и попал в заговор: пятеро солдат сговорились убить фельдфебеля, - "лют был". Голынский знал об этом, не донес и был осужден на 13 1/2 лет на каторгу.
        Со сбавками по манифестам ему пришлось пробыть на каторге меньше; он вышел на поселенье, был уже представлен к крестьянству, не сегодня, завтра получил бы право выезда с Сахалина на материк, но:
        - Голода не выдержал. Тут-то самая голодьба и началась, с переходом в поселенчество. В работники нанимался, - да что на Сахалине заработаешь. Так и жил: где день, где ночь.
        Эта голодьба кончилась тем, что он, вдвоем с таким же голодным поселенцем, убил состоятельного поселенца-кавказца.
        - Я ж его и убивал. Сам-то был как тень. Взмахнул топором, ударил, да сам, вместе с топором, на него и повалился. А встать и не могу. Подняли уж.
_______________
         См. очерк "Смертная казнь".

        За это убийство Голынский получил 100 плетей и каторгу без срока. На этот раз в каторге ему пришлось туго.
        Голынского оговорили, будто он донес о готовящемся побеге. И его избили так, что "до сих пор ноги болят".
        Но и это не озлобило Голынского:
        - За что ж я на всех серчать буду? А кто оговорил, тех до сих пор дую и вперед дуть всегда буду!
        Этих клеветников он, говорят, бьет смертным боем при всякой встрече, а каторгу "жалеет":
        - Потому на своей шкуре и лозы, и манты (плети), и голод, - все вынес.
        За эту жалостливость его и выбрали... в палачи.
        Сижу как-то дома, вдруг является Голынский.
        Лицо перетревоженное:
        - Ваше высокоблагородие, пожалуйте завтра утром в тюрьму беспременно.
        - Зачем?
        - Говорят, драть будут. А при вас шибко драть не велят.
        Этот "палач", хлопочущий, чтобы шибко драть не приказали, с перепуганным лицом, - трудно было удержаться от улыбки!
        - И нескладный же ты человек, Голынский!
        - Так точно; нескладный я в своей жизни человек, ваше высокоблагородие!
        И предобродушно сам над собой смеется.


ХРУСЦЕЛЬ

        Палач Рыковской тюрьмы Хрусцель - приземистый, стройный, необыкновенно ловкий, сильный человек. Весь словно отлит из стали. Серые, холодные, спокойные глаза, в которых светится страдание, когда он говорит о пережитых невзгодах. Присмотревшись повнимательнее, вы заметите асимметрию лица, - один из признаков вырождения.
        В каторгу попал за грабежи вооруженною шайкою где-то около Лодзи.
        - Зачем в шайку-то пошел?
        - Устроиться хотел. Думал деньги взять, ваше высокоблагородие. Земли совсем не было. С голоду опухал. Устроиться не было возможности.
        На Сахалине он думал устроиться как-нибудь хоть "на новой жизни".
        С собой он привез маленькие деньги, десятка два рублей, и завел в кандальном отделении Рыковской тюрьмы "майдан".
        Понемножку наживал, копил и мечтал, как выйдет на поселение и "устроится" своим домом.
        Сам жил впроголодь на одной арестантской порции.
        - Бывало, лежишь ночью голодный. Не спишь. С голоду-то брюхо подводит. А в головах-то ящик стоит. Там молоко, хлеб, свинина. Хочется. Нет, - думаю, - не трону.
        В этом ящике из-под свечей, стоявшем на нарах, в головах, у Хрусцеля было все, что он имел: деньги, товар. Все, что имел в настоящем, все его будущее.
        По обычаю, вся камера должна следить за тем, чтоб имущество майданщика было цело. Зато и по 15 копеек в месяц на брата берут.
        Но Рыковская кандальная - самая голодная из тюрем.
        - Разве у нас, ваше высокоблагородие, дадут человеку подняться? - со злостью говорит Хрусцель. - Зависть берет, как у человека что заведется. Злоба... У нас ничего нет, пусть и у другого не будет! По злобе одной всего лишат.
        Однажды, вернувшись в камеру, Хрусцель увидел, что ящик разломан. Ни денег ни товару не было.
        Кандальная уходила, улыбаясь.
        - Спички жгли, папиросы раскуривали.
        Самые голодные "жигалы" на нарах дрыхли!
        - Нажрались!
        А три арестанта, самых отчаянных, из породы "Иванов", перед тем проигравшиеся догола, теперь сидели и на деньги в карты играли.
        Ящик из-под свечей был не только разломан, а еще наделали всяких гадостей.
        - Вошел - хохочут. Голова у меня пошла кругом, света не взвидел, - говорит Хрусцель.
        - Шибко Хрусцель в те поры выл и об нары головой бился! От жадности! - рассказывают арестанты.
        Наплакавшись, Хрусцель пошел к смотрителю и предложил себя в палачи. В то время при Рыковской тюрьме эта должность была свободной.
        Смотритель был человек жестокий, и Хрусцель сразу сделался его любимцем. Драл Хрусцель невероятно.
        - Кожу спускал, - это верно. Не драл, а резал лозой. Шибко я в те поры всех их ненавидел.
        Но затем у Хрусцеля "сердце отошло": трое арестантов, которые сломали ящик, были приговорены за что-то к плетям, и наказывать их надо было Хрусцелю.
        - Есть Бог на свете! - говорит Хрусцель и до сих пор еще ликует, когда рассказывает об этом наказании.
        Радостью горит все его лицо при воспоминании.
        - Через плечо их драл.
        Удар плетью "через плечо" - самый жестокий.
        - Боялся одного, чтоб сознание не лишились, - доктора отнимут. Нет, выдержали. Всем сполна дал.
        Врагов Хрусцеля истерзанными, искалеченными, еле живыми унесли в лазарет.
        - С тех пор перелом вышел. Порю, - как велят. А лютости той нет. Мне все одно. Только бы начальническую волю исполнить.
        Хрусцель живет в маленьком домишке. Ему выдали сожительницу. Молоденькая татарка. У них уже двое детей.
        Доходы с каторги дали ему возможность обзавестись необходимым.
        - У меня и корова есть. Две овцы! Свиней развожу на продажу! - любуется сам своим хозяйством, показывая его постороннему, Хрусцель.
        Он занимается земледелием. У него - огород.
        - Сам все сажал.
        И татарка и он очень любят чистоту. В доме у них все блестит, как стеклышко. А в переднем углу, на чистенькой полочке, лежат бережно казенные вещи: плеть, деревянная мыльница, бритва, - головы арестантам бреет тоже палач.
        - Дэты, дэты нэ растаскайте прутья! Батка сердит будэт! - кричала татарка двум маленьким славным ребятишкам, игравшим в сенях прутьями, которые нарезал Хрусцель сегодня для предстоящего телесного наказания.
        - Жалюны, жалюны - ужасти! - обратилась ко мне татарка, смеясь, и в ее смехе и в том, как она коверкала речь, было что-то детское и очень милое.
        Таким странным казалось это блестевшее, как стеклышко, полное детского лепета, логово палача.
        - Ну, вот я и устроился! - говорил мне Хрусцель, показывая свое "домообзаводство".
        - А каторга не трогает у тебя ничего? Не разоряет?
        - Не смеют. Знают - убью. Подсолнух тронут - убью.
        И по лицу, с которым Хрусцель сказал это, можно быть уверенным, что он убьет.
        А тех, относительно кого вполне уверены, что "он убьет", каторга не трогает.


Телесные наказания

        Уголовное отделение суда. Публика два-три человека. Рассматриваются дела без участия присяжных заседателей: о редакторах, обвиняемых в диффамации, трактирщиках, обвиняемых в нарушении питейного устава, бродягах, не помнящих родства, беглых каторжниках и т. п.
        - Подсудимый, Иван Груздев. Признаете ли себя виновным в том, что, будучи приговорены к ссылке в каторжные работы на десять лет, вы самовольно оставили место ссылки и скрывались по подложному виду?
        - Да что ж, ваше превосходительство, признаваться, ежели уличен.
        - Признаетесь или нет?
        - Так точно, признаюсь, ваше превосходительство.
        - Господин прокурор?
        - Ввиду сознания подсудимого, от допроса свидетелей отказываюсь.
        - Господин защитник?
        - Присоединяюсь.
        Две минуты речи прокурора. О чем тут много-то говорить?
        - На основании статей таких-то, таких-то, таких-то...
        Две минуты речи защитника "по назначению". Что тут скажешь?
        Суд читает приговор:
        -...К наказанию 80 ударам плетей...
        И вот этот Иван Груздев в канцелярии Сахалинской тюрьмы подходит к доктору на освидетельствование.
        - Как зовут?
        - Иван Груздев.
        Доктор развертывает его "статейный список", смотрит и только бормочет:
        - Господи, к чему они там приговаривают!
        - Сколько? - заглядывает в статейный список смотритель тюрьмы.
        - Восемьдесят.
        - Ого!
        - Восемьдесят! - как эхо повторяет помощник смотрителя. - Ого!
        - Восемьдесят! - шепчутся писаря.
        И все смотрят на человека, которому сейчас предстоит получить восемьдесят плетей. Кто с удивлением, кто со страхом.
        Доктор подходит, выстукивает, выслушивает.
        Долгие, томительные для всех минуты.
        - Ну? - спрашивает смотритель.
        Доктор только пожимает плечами.
        - Ты здоров?
        - Так точно, здоров, ваше высокоблагородие.
        - Совсем здоров?
        - Так точно, совсем здоров, ваше высокоблагородие.
        - Гм... Может, у тебя сердце болит?
        - Никак нет, ваше высокоблагородие, николи не болит.
        - Да ты знаешь, где у тебя сердце? Ты! В этом боку никогда не болит? Ну, может, иногда, - понимаешь, иногда покалывает?
        - Никак нет, ваше высокоблагородие, николи не покалывает.
        Доктор даже свой молоточек со злостью бросил на стол.
        - Смотри на меня! Кашель хоть у тебя иногда бывает? Кашель?
        - Никак нет, ваше высокоблагородие. Кашля у меня никогда не бывает.
        Доктор взбешен. Доктор чуть не скрежещет зубами. Он смотрит на арестанта полными ненависти глазами. Ясно говорит взглядом:
        "Да хоть соври ты, соври что-нибудь, анафема!"
        Но арестант ничего не понимает.
        - Голова у тебя иногда болит? - почти уже шипит доктор.
        - Никак нет, ваше высокоблагородие.
        Доктор садится и пишет:
        - Порок сердца.
        Даже перо ломает со злости.
        Смотритель заглядывает в акт освидетельствования.
        - От телесного наказания освобожден. Ступай!
        Все облегченно вздыхают. Всем стало легче.
        - В пот вогнал меня, анафема! В пот! - говорит мне потом доктор. - Ведь этакий дуботол, черт! "Здоров!" Дьявол! А ведь что поделаешь? Восемьдесят плетей! Ведь это же - смертная казнь! Разве можно? Если б они видели, к чему приговаривают.

__________

        - Ваше высокоблагородие, нельзя ли поскореича! - пристали в Рыковской тюрьме к помощнику смотрителя два оборванных поселенца, один, Бордунов, - длинный как жердь, другой - покороче, когда мы с помощником смотрителя зашли днем в канцелярию.
        - Ладно, брат, ладно. Успеешь!
        - Помилуйте, ваше высокоблагородие. У меня хозяйство стоит. Рабочее время. Нешто мошно человека столько времени держать? День теряю. Нешто возможно? Ваше высокоблагородие, явите начальническую милость! Это приставал длинный, как жердь.
        Тот, что был покороче, даже шапку оземь бросил:
        - Жисть! Волы стоят не кормлены, а тут не отпущают!
        - Да вы зачем пришли? - спросил я.
        - Пороться, ваше высокоблагородие, пришли, - отвечал длинный.
        - Драть нас, что ли, будут, - пояснил короткий.
        - А за что?
        - Про то мы неизвестны!
        - Начальство знает!
        - За водку! - объяснил мне помощник смотрителя. - "Самосядку" (домодельную водку) курили.
        - Никакой водки мы не курили!
        - Жрать нечего, а то - водку!
        - С поличным их поймали. Я ж и накрыл. С топором вот этот, большой-то, на меня бросился!
        - Врет он все, ваше высокоблагородие, не верьте ему. Вовсе я на него с топором не бросался, а что бочонок топором расшиб, это - верно. Вот его зло и берет. Зачем бочонок расшиб, - ему не досталось!
        Помощник смотрителя буркнул что-то и выбежал взбешенный. Все кругом улыбались.
        - Ты чего же, дурья голова, его злишь? Ведь хуже, брат, будет.
        - Да ведь зло возьмет, ваше высокоблагородие. День теряем. Волы некормленные стоят.
        - Нешто мы супротив дранья что говорим. Драть закон есть. А чтоб человека задерживать, закона нет.
        Мы встретились с помощником смотрителя на дворе:
        - Сегодня будут пороть пятерых по приговорам, да вот этих двух! - пояснил он мне. - По приговорам, что за порка! Только мажут! Приговоры, это - не наше дело. Это в России постановлено. Те нам ничего не сделали. А вот этим двум мерзавцам показать надо.
        Порка состоялась около пяти часов.
        Мы с доктором пришли в канцелярию.
        В сенях, широкие двери которых были открыты на двор, стояла "кобыла", лежали две аккуратно связанные вязанки длинных, аршина в два, розог.
        - Доктор! Доктор! - заговорили по тюремному двору, и перед открытыми дверями сеней моментально образовалась толпа арестантов.
        В тусклой и хмурой канцелярии по стенке стояло семь человек. В дверях с плетью стоял палач.
        Было тяжело, хмуро и страшно.
        - Подходи.
        Первым подошел Васютин Иван, молодой парнишка, бродяга, не помнящий родства, - тридцать розог.
        За ним шли двое кавказцев, потом еще один русский, бежавший из сибирской тюрьмы. Все - приговоренные к телесному наказанию по суду.
        Сначала читали приговор, причем все в канцелярии вставали.
        Затем шло освидетельствование, опрос, подвергался ли раньше телесным наказаниям, доктор писал акт освидетельствования.
        Приговоренному подали бумагу:
        - Грамотный? Подпиши!
        - Что это? - спросил я.
        - Расписка, что получил телесное наказание.
        - Зачем?!
        - Такой порядок.
        Русские были оба грамотны и расписались, при чем у Васютина буквы распрыгались вверх и вниз на полвершка друг от друга.
        Рука его не дрожала, а ходуном ходила.
        Татары долго не понимали, что от них требуется, им разъяснили через переводчика-арестанта, - тот с ними очень долго разговаривал, махал руками, о чем-то спорил и, наконец, говорил:
        - Неграмотная она, вашескибродие!
        Это тянулось ужасно, мучительно долго.
        - Раздевайся! - кричали татарину. - Слышишь ты, раздевайся! Переводчик, да скажи ему, чтоб он раздевался! Что ты стоишь, как болван?
        Переводчик начинал говорить, кричать, махать руками, приседал даже зачем-то. Кавказец смотрел хмуро, недоверчиво, отвечал односложно, мрачно.
        - Раздевайся! - кричали ему все и показывали жестами, чтобы снимал рубаху.
        Кавказец, наконец, медленно разделся.
        Доктор подходил к нему с трубочкой и молоточком. В глазах кавказца светилось недоверие и страх. Он пятился.
        - Да не пяться ты, черт! Не пяться, говорят тебе!
        Кавказец пятился.
        - Переводчик, болван, что ты стоишь, как тумба? Объясни ему, что я ему ничего не сделаю!
        Переводчик опять принялся кричать, жестикулировать, приседать. Кавказец слушал его недоверчиво, косился на доктора, - которого он принимал за палача, что ли, - и вдруг сказал что-то коротко и односложно.
        Переводчик с отчаянием всплеснул руками.
        - Что он говорит?
        - Спрашиват трубочка у тебя зачем, вашискобродие!
        Доктору пришлось положить трубочку и молоточек, чтобы выслушать, наконец, кавказца.
        И на все это смотрел с улыбкой только один длинный поселенец Бардунов.
        - Неосновательный народ! - заметил он, когда очередь дошла до него. - Порядку не знают.
        - Раздевайся!
        - Не имею надобности, ваше высокоблагородие. Всем здоров. Только беспокоить вашу милость занапрасно.
        - Раздевайся, говорят тебе. Телесным наказаниям раньше подвергался?
        - Ни в жисть, ваше высокоблагородие. Впервой!
        - Потри его.
        Надзиратель потер его тело суконкой. Тело покраснело, и на нем ясно выступили полосы - следы прежних наказаний.
        - Что ж ты врешь! Драли?
        - Запамятовал, ваше высокоблагородие... Я этих самых розог, ваше высокоблагородие, ни есть числа при господах смотрителях принял.
        Было очевидно, что этот поротый и перепоротый арестант "валяет шута для храбрости".
        Его товарищ мрачно отвечал:
        - Здоров. Скорее бы. Волы не кормлены. Раздевайся еще! На-те. Смотрите. Жисть! Драли. Много. Сколько, запамятовал. Не упомню. Нешто у меня тем голова занята? Осмотрели? Слава Богу? Нельзя ли нас первыми? Там хозяйство.
        Осмотренные одевались, но штанов не подвязывали, а поддерживали их руками.
        - Все. Ну, ступай!
        Хрусцель стал у кобылы. Арестанты, переваливаясь, путаясь в полуспущенных штанах, вышли в сени.
        - Бардунов, покажи удаль! - крикнул кто-то со двора.
        Стоявшие толпой арестанты оглянулись:
        - Молчи ты, сволочь!
        Все стали по местам.
        Я стоял рядом с доктором, у него лицо шло пятнами.
        - Васютин Иван!
        Молодой паренек подошел к "кобыле".
        - Брось, брось штаны! - заговорили кругом.
        Но он только оглядывался, словно не мог понять, что ему такое говорят.
        - Штаны брось! - сказал Хрусцель и отвел ему руки. - Ложись!
        Васютин сел верхом на "кобылу", лицом к свету.
        Он был - белый, как полотно. Глаза бессмысленно смотрели вперед.
        - Да не туда головой. Туда! Ложись!
        Хрусцель взял его за плечи, свел с "кобылы", положил.
        - Руки убери! Обними руками "кобылу"!
        Васютин обнял руками доску.
        - Вот так!
        Хрусцель поправил ему рубаху.
        Стыдно было, стыдно невероятно смотреть на полуобнаженного человека, лежавшего на "кобыле".
        Хрусцель, словно пес, смотрел в глаза помощнику смотрителя.
        - Тридцать розог!
        Хрусцель взял пучок розог, необыкновенно ловко выдернул одну, отошел на шаг от кобылы и замер.
        - Начинай!
        Хрусцель свистнул розгой по воздуху, словно рапирой перед фехтованием, потом еще раз свистнул по воздуху справа, потом слева.
        Свист резкий, отчаянный, отвратительный.
        - Раз!
        Свист, и на вздрогнувшем теле легла красная полоса.
        - Два... Три... Четыре... Пять...
        Хрусцель бросил розгу, выхватил другую, перешел на другую сторону кобылы. Опять пять ударов по другой стороне тела.
        Каждые пять ударов он быстро менял розгу и переходил с одной стороны на другую.
        Свист заставлял болезненно вздрагивать сердце. Мгновения между двумя ударами тянулись, как вечность.
        Помощник смотрителя считал:
        - 29... 30...
        - Вставай... Вставай же!
        Васютин поднялся и сел опять верхом на кобылу. Глаза его были полны слез. Вот-вот потекут.
        - Совсем вставай! Иди же!
        - Две с половиной минуты! - сказал смотревший на часы доктор.
        Я думал прошло полчаса.
        - Медников Иван!
        Опять обнаженный до пояса, лежащий на кобыле человек.
        Снова свист, вздрагивания, красные полосы.
        Теперь плети!
        Хрусцель отложил розги, взялся за плеть и ловким движением разложил длинную плеть по земле.
        - Хрусцель, клади их.
        Хрусцель брал кавказцев за плечи, подталкивал к "кобыле", поднимал им руки и клал на "кобылу". Те тяжело рухались и лежали с темным обнаженным телом.
        Наказание было по "приговорам".
        Хрусцель по взгляду понял приказ помощника смотрителя и взял плеть за середину, там, где ствол плети переходил в трехвостку. Наказание - "в полплети".
        Хрусцель вертел свою плеть, словно ручку шарманки, три хвоста хлопали по телу, тело краснело и пухло.
        - Бардунов!
        С бледным-бледным лицом он подошел к "кобыле", сделал какую-то жалкую-жалкую гримасу, хотел улыбнуться.
        Начал ложиться на "кобылу".
        - Штаны, штаны брось! - остановил его Хрусцель.
        - Ежели законный порядок требует...
        Бардунова колотила дрожь, он беспомощно оглядывался кругом, словно затравленный заяц, и все силился улыбнуться, - выходила гримаса.
        Хрусцель толкнул его слегка в шею.
        - Ложись!
        Бардунов повалился и крепко ухватился за доску, чтобы не кричать, быть может.
        Хрусцель снова пустил плеть "по земли". Зловещее движение.
        Это было наказание не по приговорам, а уж сахалинское.
        Тихо было, словно кругом никто не дышал.
        Хрусцель впился глазами в помощника смотрителя.
        Тот стоял, переминаясь на месте, смотрел на меня, на доктора... и сделал какое-то движение головой.
        Хрусцель взял "в полплети".
        Словно один какой-то огромный человек вздохнул в сенях и на дворе.
        По телу Бардунова пробегали судороги.
        Бог знает, какого удара ждал этот человек, и задрожал весь мелкой дрожью, когда посыпались сравнительно слабые удары.
        - Ваше высокоблагородие, ваше высокоблагородие, за что же наказывают? Нешто возможно! - послышался его голос, но словно не его, какой-то странный. - Нешто возможно?!
        На дворе в толпе раздались смешки.
        - Шута строит! Привык! - пробормотал помощник смотрителя.
        Бардунов поднялся, захватил в руки штаны и, не натянув их, бросился в толпу арестантов.
        Видя, что наказание на этот раз не будет страшным, его товарищ, Гусятников, короткий и мрачный мужик, лег спокойно, без звука вздрагивал при каждом ударе и, сходя с "кобылы", даже проворчал:
        - Только продержали день зря. Волы не кормлены!
        - Так уж, пожалел мерзавцев! - умилялся своей гуманностью помощник смотрителя.
        Хрусцель ловко и проворно убирал розги и "кобылу".
        - Ты чего же не одеваешься?
        Васютин стоял у притолоки дверей канцелярии, как столб, с голыми ногами. Штаны с него свалились.
        Он икал. Крупные слезы катились по щекам.
        Было страшно и стыдно смотреть на этого парнишку.
        Он - из военной службы, сделал какое-то преступление, бежал и, боясь наказания, "скрыл свое родословие", сказался бродягой Иваном Васютиным, не помнящим родства.
        - Как же тебя к розгам приговорили?
        Бродяг обыкновенно приговаривают к 1 1/2 годам "принудительных работ" и затем - на поселение. Розги им прибавляют, если они почему-либо "путают", не называют себя просто "бродягой непомнящим", а именуются ложным именем: крестьянин, мол, такой-то деревни, - а пошлют туда, окажется, что нет. Опытный бродяга делает это в надежде удрать во время пересылки. Но зачем этому?
        - Ты что же, чужим именем назвался?
        - Так точно.
        - Зачем? Бежать с дороги хотел?
        - Нет.
        - Тогда зачем же?
        - В тюрьме знающий человек нашелся, сказал, что так сделать нужно. Я и сделал.
        - Ты в первый раз этому-то подвергался?
        - В первый.
        И по щекам его еще сильнее текли слезы. И заикал он сильнее.
        А у ворот тюрьмы, когда я выходил, сидел теперь уж совсем оправившийся Бардунов и бахвалился:
        - Мне, братцы мои, что на "кобылу" ложиться, что к жене под бок, - все единственно. Потому, вот как я к ней привык.


Нравы каторги

        "Каторга", это - официальное название. Неофициально каторга зовет себя добродушно-ироническим именем "кобылка".
        - Ну, как поживаете, братцы?
        - Ничего себе, ваше высокоблагородие, наша кобылка живет.
        - Это что, тоже рабочий? - спрашиваете вы про кого-нибудь.
        - Наш же, кобылка.
        Название, происходящее от слова "кобылка", - скамья, на которой дерут арестантов.
        Каторжане, как известно, доставляются на Сахалин двумя путями: или "сплавляются" морем, через Одессу, или идут Сибирью, через Кару.
        Соответственно этому, каторжники делятся на "кругоболотинцев" или "галетников", и "каринцев" или "терпигорцев".
        Название "галетник" - название даже слегка презрительное.
        - Что они там видели? Плыли да ели галеты. Только и всего!
        Тогда как "каринцы" пользуются и некоторым почетом и уважением каторги.
        Странствуя по сибирским этапам, они натерпелись горя, почему и зовутся "терпигорцами".
        В сибирских "централах" (центральных тюрьмах) и на Каре они прошли высший курс каторги, побывали, так сказать, в академии каторги. Знают все порядки, обычаи, законы. Сибирский каторжник вообще в почете у сахалинцев: в Сибири каторга крепче держится друг друга, там есть свои выработанные законы, твердые и ненарушимые, там есть товарищество, чего вовсе нет на Сахалине.
_______________
         Уже уехав с Сахалина, во Владивостоке я прочел в газетах, что прежнее пешее путешествие по этапам заменяется перевозкой по железной дороге. Прочел и от души порадовался за злосчастных "терпигорцев". Сколько народа скажет спасибо за это облегчение тяжкого пути. Сколько лишних, ненужных страданий упразднено, сколько ужасов, творившихся на этих "этапах", отойдет в область преданий. Сколько народу будет буквально спасено. Из моих дальнейших очерков вы увидите, что такое были эти этапы, и какую роковую роль они играли в жизни многих каторжан.

        Скоро, однако, это различие сглаживается. "Кругоболотинец" быстро входит в курс, осваивается с нравами и обычаями каторги, становится "почище" всякого "каринца", - и тогда слова "каринец", "галетник" раздаются только во время перебранки:
        - Молчи ты! С кем говоришь-то, мараказия! Я, по крайности, настоящий каринец. А ты кто? Тфу! Одно слово, галетник!
        Каторга делится на четыре касты:
        1) Иванов,
        2) Храпов,
        3) Игроков,
        и 4) Несчастную "шапанку".
        Это - аристократия и демократия каторги, ее правящие классы и подчиненная масса, патриции, плебеи и рабы.


Иваны

        "Иваны", это - зло, это - язва, это - бичь нашей каторги, ее деспоты, ее тираны.
        "Иван" родился под розгами, плетью крещен, возведен в звание "Ивана" рукой палача.
        Это - тип исторический. Он народился в те страшные времена, правдивая история которых "неизгладимыми чертами" написана на спинах стариков-"богодулов" Дербинской каторжной богадельни.
        Он родился на Каре во "времена Разгильдеевские", о которых и теперь вспоминают с ужасом.
_______________
         Разгильдеев - тогдашний начальник Карийской каторги. Время, близкое к эпохе "Мертвого дома".

        Тогда в "разрезе", где добывают золото, всегда была наготове "кобыла" и на дежурстве палач. Розги тогда считались сотнями, да и то считалась только "одна сторона", то есть человеку, приговоренному, положим, к сотне ударов, палач давал сотню с одной стороны, а затем заходил с другой и давал еще сотню, при чем последняя сотня в счет не шла. Два удара считались за один. Секли не розгами, а "комлями", то есть брали розгу за тонкий конец и ударяли толстым. По первому удару показывалась уже кровь. Розги ломались, а занозы впивались в тело. "Урки", то есть заданные на день работы, были большие, и малейшее неисполнение "урка" влекло за собой немедленное наказание.
        Тогда всякая вина была виновата, - и малейшая дерзость, самое крошечное противоречие простому надзирателю из ссыльных вели за собой жестокое истязание.
        В это-то тяжелое время, под свист розг, комлей и плетей, и родился на свет "Иван".
        Отчаянный головорез, долгосрочный каторжник, которому нечего терять и нечего ждать, он являлся протестантом за всю эту забитую, измученную, обираемую каторгу. Он протестовал смело и дерзко, протестовал против всего: против несправедливых наказаний, непосильных "урков", плохой пищи и тех смешных детских курточек, которые выдавались арестантам под видом "одежды узаконенного образца".
        "Иван" не молчал ни перед каким начальством, протестовал смело, дерзко, на каждом шагу.
        "Иванов" приковывали к стене, к тачке, заковывали в ручные и ножные кандалы, драли и комлями и плетьми. "Иваны" в счете полученных ими на каторге плетей часто переваливали за две тысячи, а розог не считали совсем.
        Все это окружило их ореолом мученичества, вызывало почтение.
        Начальство их драло, но побаивалось. Это были люди, не задумывавшиеся в каждую данную минуту запустить нож под ребро, люди, разбивавшие обидчику голову ручными кандалами.
        В то время "Иваны" представляли из себя нечто вроде "рыцарского ордена". "Иван" был "человеком слова". Сказал - значит, будет. Сказал убьет, - убьет. Должен убить.
        Это вызывало боязнь, дрожь пред "Иванами".
        Угроза для смотрителей и надзирателей, эти действительно на все способные люди были грозой для каторги.
        Это были ее деспоты, тираны, грабители.
        "Иван" прямо, открыто, на глазах у всех, брал у каторжных последние, тяжким трудом нажитые крохи, тут же, на глазах хозяина, пропивал, проигрывал, проматывал их - и не терпел возражений.
        - Что?! Я за вас, таких-сяких, тела, крови не жалею, коли надо - веревки не побоюсь, а вы...
        Что бы "Иван" ни делал, каторга обязана была его покрывать. Часто отвечала за него своими боками. Если за преступление, совершенное "Иваном", карали другого, тот должен был молчать.
        - Зато я терплю за вас.
        "Иваны" держались особой компанией, стояли друг за друга и были неограниченными властелинами каторги; распоряжались жизнью и смертью; были законодателями, судьями и палачами; изрекали и приводили в исполнение приговоры, - иногда смертные, всегда неприложные.
        Среди бесчисленных страшных преданий о тех временах до сих пор на каторге вспоминают о "казни" в Омской тюрьме.
        Двое "Иванов" решили бежать. Как вдруг, чуть не накануне предполагаемого побега, их неожиданно перековали в ручные и ножные кандалы крепко-накрепко, усилили караул, - и побег не состоялся.
        Два месяца "Иваны" Омской тюрьмы производили негласно следствие:
        - Кто бы мог донести?
        И, наконец, подозрение пало на одного арестанта. В то время, как он ничего не подозревал, "Иваны" произнесли ему приговор. Конечно, смертный, потому что за донос о побеге каторга других приговоров не знает.
        Две ночи работали потихоньку "Иваны", вынули несколько досок около стены под нарами, выкопали могилу и на третью ночь кинулись на спящего товарища, заткнули ему рот, бросили в могилу и закопали живым.
        Вся тюрьма знала об этом и все молчали, не смели заикнуться.
        Когда начальство хватилось пропавшего арестанта, - решили, что он незаметно проскользнул и бежал, когда отворяли дверь для утренней переклички.
        И только через год, когда перестраивали Омскую тюрьму, около стены, на глубине полутора аршин, нашли скелет в кандалах.
        Преступники остались ненайденными. Их никто не выдал. Никто не смел выдать.
        "Иван", это - злой гений каторги.
        Сколько арестантских "бунтов" подняли они. Сколько народу поплатилось за эти бунты, и как поплатилось! А "Иваны" всегда выходили сухими из воды, потому что их всегда покрывала каторга.
        Таковы "Иваны" "доброго старого времени".
        "Ивана" вы отличите сразу, с первого взгляда, лишь только войдете в тюрьму.
        Лихо заломленный, на ухо сдвинутый картуз, рубашка с "кованым", шитым воротом, расстегнутый бушлат, халат еле держится на одном плече. Руки непременно в карманах.
        Дерзкий, наглый, вызывающий взгляд. Невероятно нахальный, грубый и дерзкий тон.
        Человек так и нарывается на какую-нибудь неприятность.
        Это - тот же "на все способный" головорез-большесрочник; и смотрители стараются избегать их, обыкновенно маскируя некоторую внутреннюю дрожь тем, что они "даже и говорить с такими негодяями не желают, - я, мол говорю только с хорошими людьми". Как бы там ни было, но, только из-за этого "нежелания говорить", "Иванам" сходит с рук многое такое, что, конечно, никогда бы не сошло несчастной, безответной "шпанке".
        "Иван" то же зло, тот же бич для всего, что есть в каторге мало-мальски честного, доброго, порядочного.
        Это - злейшие и гнуснейшие враги всякого бережливого арестанта, всякой самой малейшей "зажиточности".
        Глядя по обстоятельствам, "Иван" то открыто отнимает, то мошеннически выманивает, то просто ворует у арестанта всякую тяжким трудом добытую копейку.
        Но времена уже меняются. Вместе с наступлением лучших для каторги времен наступают плохие времена для "Иванов".
        Теперь нет уже больше этих ужасных наказаний. И с "Иванов" спал их ореол мученичества. Они постепенно лишаются в глазах каторги своего обаяния. Их ужасная, их тираническая власть при последнем издыхании. "Иваны" вымирают.
        И чем мягче, чем гуманнее режим, тем меньше и меньше пагубное влияние на каторгу "Иванов".
        В Александровской тюрьме, самой большой на Сахалине, где собрана вся "головка" каторги, самые тяжкие и долгосрочные преступники, и где, вместе с тем, телесные наказания бывают только по приговорам суда, - влияние "Иванов" самое ничтожное. Они не пользуются никаким значением.
        Их даже "забижает" "шпанка"! А всего несколько лет тому назад "Иваны" Александровской тюрьмы славились на весь Сахалин!
        "Иваны" еще держатся там, где смотрителя придерживаются телесных наказаний. Там еще "Иван" окружен некоторым ореолом, хотя, конечно, далеко не таким, как в Разгильдеевские времена.
        Власть и значение "Иванов" сильно подорвали... холерные беспорядки. В этом отношении "не бывать бы счастью, да несчастье помогло". В атмосферу тюрьмы, в эту атмосферу навоза и крови, ворвалась струя чистого воздуха. Сахалинские тюрьмы наполнились людьми, которых на каторгу привело только несчастье. Людьми, которые совершали ужасы только потому, что их самих охватил ужас. Людьми, которые не понимали, что делали. Людьми темными, невежественными, несчастными, но не преступными. Эти свежие, честные и работящие люди не захотели подчиняться законам, уставам и порядкам, созданным убийцами. И так как их было много, то они противопоставили "Иванам" самую действительную на каторге силу - кулаки. Почуяв в них друзей, сторонников и сообщников, бедная, ограбленная забитая "Иванами" "шпанка" подняла голову и соединилась с вновь прибывшими, и против "Иванов" стала масса. Дело дошло до того, что нескольких "Иванов" исколотили дополусмерти. "Иванов" исколотили, - факт, небывалый в истории каторги. Все это страшно подорвало авторитет "Иванов".
        Но самый главный удар, это - смягчение телесных наказаний. С "Иванов" в значительной степени снят ореол мученичества. Уж теперь "Иван", отнимая у каторжанина последнее, не может сказать:
        - А кровью и телом своим я нешто за это не плачу?
        "Иваны" еще держатся, как я уже говорил, в тюрьмах, смотрители которых любят телесные наказания.
        Но власть их все же не та, что еще очень недавно. Часто под вечер, где-нибудь в углу кандальной, вы услышите, как, собравшись в кучку, "Иваны" вспоминают о добром, старом, невозвратном времени, когда каторга чтила "Иванов", о их подвигах, о том, как они правили каторгой.
        Но в этих рассказах слышится элегическая нотка, чуется грусть о невозвратном прошлом.
        Прежней власти, прежнего положения не вернешь.
        "Иваны", эти аристократы страданий, родились под свист плетей, комлей и розог. Вместе с ними они и умрут.


Храпы

        "Храпы" - вторая каста каторги.
        Им хотелось бы быть "Иванами", но не хватает смелости. По трусливости им следовало бы принадлежать к "шпанке", но "не дозволяет самолюбие".
        "Храпы не стоят того, чтобы над ними долго останавливаться. Это те же "горланы" деревенского схода. Когда в тюрьме случается какое-нибудь происшествие, какая-нибудь "заворошка", храпы всегда лезут вперед, больше всех горланят, кричат, ораторствуют на словах, готовы все вверх дном перевернуть; но когда дело доходит до "разделки" и появляется начальство, "храпы" молча исчезают в задних рядах.
        - Ты что ж, корявый черт? - накидывается на "храпа" тюрьма по окончании "разделки". - Набухвостил, да и на попятную?
        - А то что ж? Один я за всех вперед полезу, что ли? Все молчат, и я молчу.
        И "храп" начинает изворачиваться, почему он смолк при появлении начальства. Но зато пусть-ка еще раз случится что-нибудь подобное, - он себя покажет!" Название "храп" насмешливое. Оно происходит от слова "храпеть". И этим определяется профессия храпов: они "храпят" на все. Нет такого распоряжения, которое они сочли бы правильным. Они в вечной оппозиции. Все признают неправильным, незаконным, несправедливым. Всем возмущаются. Задали человеку урок, хотя бы и нетрудный, посадили в карцер, хотя бы и заслуженно, не положили в лазарет, хотя бы и совсем здорового, - "храпы" всегда орут, конечно, за глаза от начальства:
        - Несправедливо!
        Каторге, которая только и живет и дышит, что недовольством, это нравится. Там, где много недовольства, всегда имеют успех говоруны. А каторга к тому же любит послушать, если кто хорошо и "складно" говорит. Эта способность ценится на каторге высоко. Среди "храпов" есть очень недурные ораторы. Я сам слушал их с большим интересом, удивляясь их знанию аудитории. Какое знание больных и слабых струн своей публики, какое умение играть на этих струнах! Благодаря этому "храпы" иногда, когда тюрьма волнуется уж очень сильно, приобретают некоторое влияние на дела. Они "разжигают". И не мало тюремных "историй", за которые потом телом и кровью расплатилась бедная, безответная "шпанка", возбуждено "храпами". "Шпанке", по обыкновению, влетело, а "храпы" успели вовремя отойти на задний план.
        "Храпы" по большей части вместе с тем и "глоты", то есть люди, принимающие в спорах сторону того, кто больше даст. Они берутся и защищать и обвинять, - иногда на смерть, - за деньги. Попался человек в какой-нибудь гадости против товарищей, "храпы" за деньги будут стоять за него горой, на тюремном сходе будут орать, божиться, что другого такого арестанта-товарища поискать надо. Захочет кто-нибудь насолить другому, он подкупает "храпов". "Храпы" взводят на человека какой-нибудь поклеп, например, в наушничестве, в доносе, из своей же среды выставляют свидетелей, вопиют о примерном наказании. А тюрьма подозрительна, и человек, на которого только пало подозрение, что он донес, уже рискует жизнью. И сколько жизней, ни за что ни про что загубленных этой несчастной, темной, озлобленной тюрьмой, пало бы на совесть "храпов", если бы у этих несчастных была хоть какая-нибудь совесть.
        У "храпов" бывает два больших праздника в год, - весной и осенью, когда приходит "Ярославль" вывалить на Сахалин новый груз "общественных отбросов". Тогда "храпы" орудуют среди новичков. Растерявшиеся новички, по неопытности, принимают "храпов", действительно, за "первых лиц на каторге", по повадке даже путают их с "Иванами" и спешат, при помощи денег, заручиться их благоволением.
        В обыкновенное же время "храпы" живут на счет "шпанки". Эта бедная, беспощадная, беззащитная арестантская масса дрожит перед наглым, смелым "храпом".
        - Ну его! Еще в такую кашу втюрить, - костей не соберешь!
        И откупается.


Игроки

        На каторге, где все продается и покупается, и притом продается и покупается очень дешево, человек, у которого есть деньги, да еще шальные, не может не иметь влияния.
        "Игрок", кроме игры, ничем больше и не занимается. Шулера - они все. И когда "игрок" играет с "игроком", это, в сущности, только состязание в шулерничестве. В то время, как один мечет подтасованными картами, другой делает вольты, меняя карты, под которые подложен куш. Но да спасет Бог, заметить: "Да он мошенничает!" Тюрьма изобьет до полусмерти.
        - Не лезь не в свое дело!
        Если "игрок" особенно ловкий шулер, он носит почетное имя "мастака".
        Около "игрока" кормится слишком много народу, чтобы он не имел веса и значения. Во-первых, "игрок" никогда не отбывает каторжных работ, - он нанимает за себя "сухарника". Затем "игрок" всегда имеет "поддувалу", иногда даже несколько, которые убирают его место на нарах, стелют постель, бегают за обедом, заваривают чай. "Игрок" дает заработок майдану, получающему десять процентов с банкомета и пять с "понтеров". Благодаря "игроку", зарабатывает и "стремщик", который караулит у дверей, пока идет игра, и получает за это тоже мзду. Через "игрока" пускают в оборот свои деньги и "отцы", - ростовщики, когда появляется неопытный или новичок, - а у "игрока" нет достаточно денег, - они "кладут банк" и выигрывают наверняка. Наконец, "игрок" человек "фартовый". Деньги у него шальные, - ему "ничего не составляет" и так, здорово живешь, человеку три-пять копеек дать.
        В лице всей этой оравы "игрок" всегда имеет свою партию, которая готова его поддержать, когда угодно, в чем угодно. Он может изменять постановления тюремного схода, - за него много народа. С ним страшно ссориться. Велит отлупить - отлупят. К нему нужно подольщаться: прикажет помиловать - помилуют. К тому же от него "завсегда мало-мало перепасть может", что среди нищих, конечно, играет огромную роль.
        И "кочевряжатся" же зато "игроки", пока они в силе. И "измываются" же над товарищами. Каких только диких форм издевательства не приходит им в голову. Был у меня в одной из тюрем знакомый "игрок", за которым я охотился, как за интересным типом. Бедняга "попал в полосу", ему не везло. "Игроки" всегда франты, а тут с него даже лоск сошел. Ходит злой, раздражительный, вечно хмурый. С себя уж даже проигрывать начал, - часы серебряные продул, предмет величайшей гордости. Плохо!
        - Что, брат, в "жиганы" попадаешь?
        - К тому идет!
        Только прихожу как-то в тюрьму, - батюшка, да это он ли? Не узнал даже сразу. Развалился на нарах, покрикивает. "Поддувала" еле-еле все его капризы исполнять успевает.
        - Что, - кричит, - Матвей Николаевич сегодня обедать будет?
        "Поддувала" подносит обычную лаханочку с баландой.
        "Матвей Николаевич" приподнялся, поглядел и в лаханочку плюнул.
        - Собак этим кормить. Кому, дура, подал? Станет Матвей Николаевич это есть? Дальше что есть?
        "Поддувала" положил на нары нарезанный черный хлеб.
        - Чайку, Матвей Николаевич, пожалуйте!
        "Матвей Николаевич" сшиб хлеб ногой с нар.
        - Нешто это Матвей Николаевич еда? Учить вас, дураков, некому! Станет Матвей Николаевич дураковскую пищу есть? Подавай колбасу!
        "Поддувала" подал копченую колбасу и белый хлеб.
        - То-то!
        "Поддувала", подбирая с пола куски черного хлеба, только улыбнулся в мою сторону.
        - Забавники, мол!
        А кругом сидят голодные люди.
        - Ты чего ж ему, - спрашиваю потом "поддувалу", - баланду подаешь, чтобы плевал, да хлеб, чтоб по полу валял! Знаешь, что он при деньгах кочевряжится и кроме своего ничего не ест. И подавал бы ему сразу колбасу с белым хлебом.
        - Нешто можно? - даже испугался поддувала. - Не приведи Господи. "Ты это что же? - сейчас спросит. - Кто я такой есть? Арестант я, иль уж нет?" - Арестант мол. - "А если я арестант, почему ж ты мне арестантской пищи не подаешь? А? Может, я не погнушаюсь, есть буду? Почему ты, такой-сякой, знать можешь, что Матвей Николаевич, человек сильный, на уме содержит? Колбасу подавать, такой-сякой! Мое добро не беречь, - может, я казенным пропитаюсь, а ты мое добро травить хочешь!" И пойдет! На целый час волынку затрет! Ну, и подаешь ему пайку с баландой. Для порядка. Ему ведь что, - ему только чтоб власть свою показать! Порядок известный! Выиграл!
        А то в другой раз послали как-то одного "игрока" в тайгу на работу. Отвертеться никак не удалось. Так он на товарище-"жигане" с полверсты верхом поехал. Нанял и поехал.
        - У меня, - говорит, - ноги болят.


Жиганы

        Беда, однако, когда такой "игрок" продуется в конец и превратится в "жигана". "Жиганом" на каторге вообще называется всякий бедный, ничего не имеющий человек, но, в частности, этим именем зовут проигравшихся в пух и прах "игроков".
        Вот когда каторга "наверстает свое". И нет тогда меры, нет конца издевательствам над человеком, лишившимся всех своих друзей, поклонников, защитников, прихлебателей и покорнейших слуг. Каторга не знает пощады и не имеет жалости.
        Когда "жиган" продул уж все: деньги, одежду, свой труд за год вперед, пайку хлеба за несколько месяцев вперед, - с ним играют или на место на нарах, или на баланду. Ни то ни другое не нужно ровно никому, - играют просто для унижения.
        - Черт с тобой, промечу тебе, псу. Аль-бо три копейки, аль-бо три дня на полу спать будешь!
        Или:
        - Аль-бо трешница (3 коп.) твоя, аль-бо с голоду дохни, неделю без баланды, не пимши, не жрамши, сиди.
        Захожу как-то в тюрьму перед вечером, когда все уже улеглись. Смотрю, - один арестант в проходе около нар на полу лежит. Увидя меня, вскочил, полез на нары. Сосед не пускает.
        - Стой! Куда лезешь? Нет, ты на полу лежи!
        - Черт! Дьявол! Видишь, барин!
        - Нет, ты и при барине лежи. Пусть барин видит, какая такая ты тварь есть на свете. Лежи!
        Арестант стал около нар.
        - Нет, ты ложись! - послышалось среди смеха со всех сторон. - Неча вставать. Барин сказал, что ничего, при нем можно лежать! Ты и лежи, как лежал.
        - Место проиграл, что ли? - спрашиваю.
        - Так точно, продул, пес, а теперь и моркотно.
        - Во сколько место шло?
        - Шло в трешнице, да я и целкового не возьму.
        - Получай три!
        - Вот, уж это зачем же! Мне своя амбиция дороже трех целковых ваших стоит.
        Видимо, выигравший "уперся": ничего в таких случаях с арестантом не поделаешь.
        - Проиграл - и плати. Валяйся на полу. На то игра! А не хочешь платить, - встряска!
        За неуплату тюрьма "накрывает темную", то есть бьет без пощады, причем бьют решительно все, и те, кто в игре не был заинтересован.
        - Это уж верно! Это так! - послышалось кругом. - Порядок известный! Встряска!
        - Ложись, что ль, дьявол!
        И "жиган", под хохот всей тюрьмы, лег на пол, на котором было чуть не на вершок липкой, жидкой грязи.
        Тюрьме скучно, - она и рада маленькому развлечению.
        А ведь этот "жиган" пришел в тюрьму за то, что задушил из ревности свою жену. В его душе когда-то носились бури. Он чувствовал и любовь, и ревность, и горькую обиду. Как вам нравится "Отелло" в такой обстановке!..
        Захожу в тюрьму в обеденное время. Обед был уже на исходе. "Поддувалы" побежали в куб за кипятком, заваривать чай. Кто еще доедал, кто прятал на вечер оставшиеся кусочки хлеба, кто ложился отдохнуть.
        - Ну, теперь, братцы, "жигана" кормить. Выходи, что ль! Иль апекита нет?
        С нар поднялся человек, с которого смело можно было бы рисовать "Голод". Ничего, кроме голода, не было написано в глазах, в бледном, без кровинки, синеватого цвета, лице, во всей это слабой, обессиленной фигуре. Это был "жиган", вторую неделю уже проигрывающий даже свою баланду. Дней десять человек не видал крошки хлеба и питался только жидкой похлебкой, "баландой". И как питался!
        Многие даже приподнялись с места. Тюрьма предвкушала готовящуюся потеху. Особенно это было заметно на лице одного паренька. Видимо, человек готовился выкинуть над "жиганом" что-то уж особенное.
        "Жиган" подошел к первому сидевшему с краю, молча поклонился и стал. Тот с улыбкой зачерпнул ему пол-ложки баланды и дал. "Жиган" хлебнул, поклонился снова и подошел к следующему.
        Это был типичный "Иван", лежавший в величественной позе на нарах.
        - "Жиганам" почтение! Обедать, что ли, пришли?
        - Так точно, Николай Степанович, полакомиться! - с низким поклоном отвечал "жиган".
        - Тэк!.. Ну, а скажи-ка нам, чего бы ты теперь съел?
        "Жиган" постарался сделать преуморительную улыбку и отвечал:
        - Съел бы я теперь, Николай Степанович, тетерьки да телятинки, яичек да говядинки, лапши из поросятинки, немножечко ветчинки, чуть-чуть свининки, с хреночком солонинки. Слюна бьет, как подумаю!
        Тюрьма хохотала над прибаутками. "Иван" обмакнул в баланду ложку и подал "жигану".
        - На, лижи!
        "Жиган" открыл рот.
        - Ишь, раскрыл пасть! Ложку слопаешь! Нет, ты язычком, с осторожностью!
        "Жиган" слизнул прилипший к ложке кусочек капусты.
        - Лижи досыта!
        "Жиган" пошел к следующему.
        - Стой! - крикнул "Иван". - Ты что же это, невежа, напился, наелся, а хозяев поблагодарить нет тебя?
        Жиган снова поклонился в пояс:
        - Покорнейше благодарим за добро да за ласку, за угощенье да за таску, за доброе слово, за привет да за участие. Чтобы хозяину многие лета, да еще столько, да полстолько, да четверть столько. Чтоб хозяюшку парни любили. Деточек Господь прибрал!
        - То-то, учи вас, дураков! - улыбнулся "Иван". - А еще в гимназии учился! Чему вас там, дураков, учат? Невежи!
        Следующим был паренек, судя по лицу, придумавший какую-то особенную штуку.
        Он молча зачерпнул баланды и подал "жигану". Но едва "жиган" протянул губы, паренек крикнул:
        - Цыц! А Богу перед хлебом-солью молиться забыл?
        "Жиган" перекрестился.
        - Не так! На коленках, как следоваит!
        "Жиган" стал на колени и начал говорить. Что он говорил! Сидевший неподалеку старик-фальшивомонетчик даже не выдержал, плюнул:
        - Тфу, ты! Паскудники!
        Паренек, хохотал во всю глотку.
        - Ну, теперича вот, по-порядку, на!
        Он подал ему половину ложки.
        - Будет, что ли?
        - Слава Богу, Бог меня напитал, никто меня не видал, а кто видел, не обидел, слава Богу, сыт покуда, съел полпуда, осталось фунтов семь, - те завтра съем, - причитал "жиган".
        Паренек держался за животики:
        - Ой, батюшки, уморил, проваливай!
        Следующим был добродушнейший рыжий мужик, с улыбкой во весь рот.
        - Ах ты, елова голова! - приветствовал он "жигана". - Хошь, я в тебя баланды этой самой сколько хошь волью? Желаешь?
        - Влейте, дяденька!
        - Подставляй корыто!
        "Жиган" поднял голову и раскрыл рот. Мужик захватил полную большую ложку баланды, осторожно донес и опрокинул ее в рот "жигана".
        У того судорогой передернуло горло, он закашлялся, лицо налилось кровью.
        - Отдышится! - сказал мужик, улыбаясь во весь рот.
        "Жиган" кое-как прокашлялся, отдышался и подошел к следующему.
        Это был фальшивомонетчик, степенный старик, занимающийся в тюрьме ростовщичеством.
        - Угостите, дяденька!
        - Прочь пошел, паршивец! - с негодованием отвечал старик.
        - Только и всего будет?
        - Говорят, отходи без греха...
        "Жиган" подпер руки в боки.
        Вся камера превратилась во внимание, ожидая, что дальше будет.
        - Ах ты, Асмодей Асмодеевич! - начал срамить "жиган" старика. - На гроб, что ли, копишь, да на саван, да на свечку...
        - Уходи, тебе говорят!
        - Да на ладан, да на место. Скоро тебе, Асмодею Асмодеевичу, конец придет, сдохнешь, накопить не успеешь...
        - Уходи!
        - Сгниешь, старый черт, с голода сдохнешь...
        Но в эту минуту "жигана" схватил за шиворот вернувшийся из кухни с кипятком "поддувала" Асмодея Асмодеича.
        - Пусти! - кричал "жиган".
        - Не озорничай!
        - Бей его! - словно исступленный, вопил старый ростовщик.
        Огромный верзила "поддувала" изо всей силы хватил "жигана" по уху.
        - Бей! Бей! - кричал старик.
        - Так ты вот как?! Вот как?!
        "Жиган" поднялся было с пола, но "поддувала" сгреб его за "волосья", пригнул к земле и накладывал по шее.
        - Бей! Бей! - орал остервеневший старик.
        Каторга хохотала.
        - За-акуска! - тряс головой и заливался смешливый паренек.
        А ведь "Иван" сказал правду: этот "жиган", действительно, прошел шесть классов гимназии...
        Я часто, бывало, спрашивал: "За что вы так бьете этих несчастных?" - и всегда мне отвечали с улыбкой одно и то же:
        - Не извольте, барин, об их беспокоиться. Самый пустой народ. Он на всякое дело способен!
        Из них-то и формируются "сухарники", нанимающиеся нести работы за тюремных ростовщиков и шулеров, "сменщики", меняющиеся с долгосрочными каторжниками именем и участью, воры и, разумеется, голодные убийцы.


Шпанка

        "Шпанка", - это Панургово стадо, это - задавленная "масса" каторги, ее бесправный плебс. Это - те крестьяне, которые "пришли" за убийство в пьяном виде во время драки на сельском празднике; это - те убийцы, которые совершили преступление от голода или по крайнему невежеству; это - жертвы семейных неурядиц, злосчастные мужья, не умевшие внушить к себе пылкую любовь со стороны жен, это - те, кого задавило обрушившееся несчастье, кто терпеливо несет свой крест, кому не хватило силы, смелости или наглости завоевать себе положение "в тюрьме". Это - люди, которые отбыв наказание, снова могли бы превратиться в честных, мирных, трудящихся граждан.
        Потому-то и "Иван", и "храп", и "игрок", и даже несчастный "жиган" отзываются о шпанке не иначе, как с величайшим презрением:
        - Нешто это арестанты! Так - "от сохи взят на время".
_______________
         "От сохи на время", так называются, собственно, невинно осужденные. Но это презрительное название каторга распространяет и на всю "шпанку".

        Настоящая каторга, "ее головка": "Иваны", "храпы", "игроки" и "жиганы", - хохочет над "шпанкой".
        - Да нешто он понимал даже, что делал! Так - несуразный народ.
        И совершенно искренно не считает "шпанку" за людей:
        - Какой это человек? Так - сурок какой-то. Свернется и дрыхнет!
        У этих, вечно полуголодных людей, с вида напоминающих "босяков", есть два занятия: работать и спать. Слабосильный, плохо накормленный, плохо одетый, обутый, он наработается, прийдет и "как сурок" заляжет спать. Так и проходит его жизнь.
        "Шпанка" безответна, а потому и несет самые тяжелые работы. "Шпанка" бедна, а потому и не пользуется никакими льготами от надзирателей. "Шпанка" забита, безропотна, а потому те, кто не решается подступиться к "Иванам", велики и страшны, когда им приходится иметь дело со "шпанкой". Тогда "мерзавец", как гром, гремит в воздухе. "Задеру", "сгною", - только и слышится обещаний!
        "Шпанка", это - те, кто спит не раздеваясь, боясь, что "свистнут" одежонку. Остающийся на вечер хлеб они прячут за пазуху, так целый день с ним и ходят, а то стащат. Возвращаясь с работы в тюрьму, представитель "шпанки" никогда не знает, цел ли его сундучок на нарах, или разбит и оттуда вытащено последнее арестантское добро.
        Их давят "Иваны", застращивают и обирают, "храпы", над ними измываются "игроки", их обкрадывают голодные "жиганы".
        "Шпанка" дрожит от всякого и каждого. Живет всю жизнь дрожа, потому что в этих тюрьмах, где должны "исправляться и возрождаться" преступники, царит самоуправство, произвол "Иванов", полная власть сильного над слабым, "отпетого негодяя" над порядочным человеком.


Горе Матвея

        Мы шли со смотрителем по двору тюрьмы. Время было под вечер. Арестанты возвращались с работ.
_______________
         "Матвеем", называется на каторге хозяйственный мужик. Не каторжник, не пьяница, не вор и не мог, это, по большей части, - тихий, смирный, трудолюбивый, безответный человек. Я привожу эти два рассказа, как характеристику "подвигов Иванов".

        - Не угодно ли посмотреть на негодяя? Пойди сюда! Где халат! - обратился смотритель к арестанту, шедшему, несмотря на ненастную погоду, без халата. - Проиграл, негодяй? Проиграл, я тебя спрашиваю?
        Арестант молча и угрюмо смотрел в сторону.
        - Чтоб был мне халат! Слышишь? Кожу собственную сдери да сшей, негодяй! Пороть буду! В карцере сгною! Слышал? Да ты что молчишь? Слышал, я тебя спрашиваю?
        - Слышал! - глухим голосом отвечал арестант.
        - То-то "слышал"! Чтоб халат был! Пшел!
        И чрезвычайно довольный, что показал мне, как он умеет арестантам "задавать пфейфера", смотритель (из бывших ротных фельдшеров) пояснил:
        - С ними иначе нельзя. Не только казенное имущество, - тело, душу готовы промотать, проиграть! Я ведь, батенька, каторгу-то знаю, как свои пять пальцев! Каждого, как облупленного, насквозь вижу!
        Промотчик, "игрок", действительно, способный проиграть и душу и тело, проигрывающий свой паек часто за полгода, за год вперед, проигрывающий не только ту казенную одежду, какая у него есть, но и ту, которую ему еще выдадут, проигрывающий даже собственное место на нарах, проигрывающий свою жизнь, свою будущность, меняющийся именами с более тяжким преступником, приговоренным к плетям, вечной каторге, кандальной тюрьме, - этот тип очень меня интересовал, - и на следующий же день, в обеденное время, я отправился в тюрьму уже один, без смотрителя, и попросил арестантов позвать ко мне такого-то.
        - А вам, барин, на что его? - полюбопытствовали арестанты, среди которых были такие, симпатиями и доверием которых я уже заручился.
        - Да вот хочется посмотреть на завзятого игрока.
        Среди арестантов раздался смех.
        - Игрока!
        - Да что вы, барин! Они вам говорят, а вы их слушаете. Да он и карт-то в руках отродясь не держал! А вы "игрока"!
        - А как же халат?
        - Халат-то?
        Арестанты зашушукались. Среди этого шушуканья слышались возгласы моих знакомцев:
        - Ничего! Ему можно!.. Он не скажет!.. Он не выдаст!..
        И мне рассказали историю этого "проигранного" халата.
        Мой "промотчик" оказался тихим, скромным "Матвеем", вечным тружеником, минуты не сидящим без дела.
        Дня два тому назад он сидел на нарах и по обыкновению что-то зашивал, как вдруг появился "Иван", из другого отделения, или "номера", как зовут арестанты.
        - Слышь ты, - обратился он к моему "Матвею", - меня зачем-то в канцелярию к смотрителю требуют. А халат я продал. Дай-кась свой надеть. Слышь, дай! А то смотритель увидит без халата, в "сушилку" засадит.
_______________
         Карцер.

        Если бы "Матвею" сказали, что его самого засадят в "сушилку", он не побледнел бы так, как теперь.
        Он не даст халата, из-за него засадят "Ивана" в сушилку. За это обыкновенно "накрывают темную", то есть набрасывают человеку на голову халат, чтобы не видел, кто его бьет, и бьют так, как умеют бить только арестанты: коленами в спину, без знаков, но человек всю жизнь будет помнить.
        Приходилось расстаться с халатом.
        "Иван", разумеется ни в какую канцелярию не ходил, да его и не звали, а просто пошел в другой "номер" и проиграл халат в штосс.
        И никто не вступился за бедного "Матвея", когда у него отнимали последнее имущество, за которое придется отвечать спиной. Никто не вступился, потому что:
        - С "Иванами" много не наговоришь!..
        Пока мне рассказали всю эту историю, привели и самого "Матвея".
        - Ну, где же, брат, халат?
        "Матвей" молчал.
        - Да ты не бойся. Барин все уже знает. Ничего тебе плохого не будет! - подталкивали его арестанты.
        Но "Матвей" продолжал так же угрюмо, так же понуро молчать.
        На каторге ничему верить нельзя. Во всем нужно убедиться лично.
        Посмотрел я на "Матвея", и по одежде впрямь "Матвей", - на бушлате ни дырочки, все зашито, заштопано.
        Спросил, где его место, пошел, посмотрел сундучок. Сундучок настоящего "Матвея": тут и иголка, и ниток моток, и кусочек сукна - "заплатку пригодится сделать", - и кусочек кожи, перегорелой, подобранной на дороге, и обрывок веревки, "может подвязать что потребуется". Словом, типичный сундучок не промотчика, не игрока, а скромного, хозяйственного, бережливого арестанта.
        - За сколько халат-то заложен?
        - В шести гривнах с пятаком пошел. До петухов закладали. Теперь уже третьи сутки пошли. Три гривны проценту, значит, наросло.
_______________
         Заложить "до петухов" - заложить до утра.

        Я дал "Матвею" рубль.
        Надо было видеть его лицо.
        Он даже не обрадовался, - он просто оторопел. На лице было написано изумление, почти испуг.
        С минуту он постоял молча с бумажкой в руке, затем кинулся опрометью из камеры, под веселый хохот всей арестантской братии.
        Я потом встречал его много раз. И всякий раз, несмотря ни на какую погоду, обязательно в халате. Он, кажется, и спал в нем.
        Всякий раз, завидев меня, он еще издали снимал шапку и улыбался до ушей, а на мой вопрос: "Ну, что как халат?" - только смеялся и махал рукой:
        - Попал, мол, было в кашу!
        Дня через три после выкупа мы встретили его со смотрителем.
        - Ага, нашелся-таки халат?
        "Матвей" молчал.
        Смотритель торжествовал.
        - Видите, пригрозил и нашелся? С ними только надо уметь обращаться. Я, батенька, каторгу знаю! Вот как знаю. Они сами себя так не знают, как я их, негодяев, знаю.
        Я не стал разубеждать доброго человека. К чему?


Бессрочный "испытуемый" Гловацкий

        Сорок семь лет, а он признан неспособным уже ни на какую работу.
        Избитый, искалеченный, вогнанный в чахотку, приговоренный всю свою жизнь не выходить из кандальной, - перед вами, действительно, быть может, самый несчастный человек на свете.
        Ложась спать, он не знает, встанет ли завтра, или арестанты ночью его задушат. Он ни на секунду не может расстаться с ножом. Должен каждую минуту дрожать за эту несчастную жизнь.
        На голову этого человека свалилось так много незаслуженных бед, несправедливостей, неправды, что, право начинаешь верить Гловацкому, что и на Сахалин он попал "безвинно".
        Николай Гловацкий, мещанин Киевской губернии, города Звенигородки, присужден к бессрочной каторге за то, что повесил свою жену.
        Окончивший курс уездного училища, по ремеслу шорник, Гловацкий в 1876 году женился, а в 1877 - ушел в военную службу. Вернувшись через пять лет, он уже не узнал своей жены. За это время она успела "избаловаться", меняла друзей сердца и не хотела тихой семейной жизни. А Гловацкий был влюблен в свою жену. Он отыскал себе место в имении графини Дзелинской, в Волынской губернии, и увез туда жену, думая, что, вдали от соблазна, жена исправится и сделается честной женщиной. Но она бежала из имения. Гловацкий быстро хватился ее, догнал и под вечер привез домой. Это была бурная и тяжелая ночь. По словам Гловацкого, жена была в каком-то исступлении, она кричала:
        - Ты противен мне. Понимаешь ли, противен! Ничего, кроме отвращения, я к тебе не чувствую. Мне что ты, что лягушка. Вот как ты мне мерзок. Мне в петлю легче, приятнее, чем быть твоей женой!
        Она расхваливала ему интимные достоинства своих друзей сердца. Говорила вещи, от которых у Гловацкого голова шла кругом. Он просил, умолял ее опомниться, образумиться, плакал, грозил. И, наконец, измученный в конец, под утро задремал.
        - Но вдруг проснулся, - рассказывает Гловацкий, - словно меня толкнуло что. Смотрю, - жены нет. Зажег фонарь, выбежал из дома вслед, догнать. Выбегаю, а она около дома на дереве висит. Повесилась.
        Гловацкий, по его словам, от ужаса не помнил, что делал. Никто не видал, как он вечером привез жену назад. Знали только, что она сбежала. И Гловацкий почему-то захотел скрыть ужасный случай.
        - Почему, - и сам не знаю, - говорит он.
        Он снял труп с дерева, положил в мешок, пронес через сад и бросил в реку. Через несколько дней труп в мешке прибило где-то, ниже по течению, к берегу. Гловацкий на все вопросы твердил:
        - Знать не знаю и ведать не ведаю.
        По знакам от веревки нарисовали трагедию. И Гловацкий был осужден в бессрочную каторгу за то, что потихоньку привезя домой жену, он повесил ее и, чтобы скрыть следы преступления, хотел утопить труп в реке.
        Пусть он в этом и будет виновен. Не будем верить его рассказу. Ведь они все говорят, что страдают "безвинно". Тайну своей смерти унесла с собой покойная Гловацкая. И разрешить, кто прав, правосудие или Гловацкий, - невозможно. Но вот дальнейшие факты, свидетели которых живы.
        На Сахалин Гловацкий пришел в 1888 году. Как бессрочный каторжник, Гловацкий был заключен в существовавшую еще тогда страшную Воеводскую тюрьму, о которой сами господа смотрители говорят, что это был "ужас". В течение трех лет Гловацкий получил более 500 розог, все за то, что не успевал окончить заданного урока. Напрасно Гловацкий обращался за льготой к тогдашнему врачу Давыдову. Этот типичный "осахалинившийся" доктор отвечал ему то же, что он отвечал всегда и всем:
        - Что же я тебя в комнату посажу, что ли?
        За обращение к доктору Гловацкого считали "лодырем" и отправляли на наиболее тяжкие работы, - на вытаску бревен из тайги.
        - Три раза за одно бревно пороли: никак вытащить не мог, обессилел! - вспоминает Гловацкий одно особенно памятное ему дерево.
        Вообще в этих воспоминаниях Гловацкого, как и вообще в воспоминаниях всех каторжников бывший Воеводской тюрьмы, ничего не слышно, кроме свиста розг и плетей.
        Ведут, бывало, к Фельдману, только молишь Бога, чтобы дети его дома были. Дети, - дай им, Господи, всего хорошего, всех благ земных и небесных, - не допускали его до порки. Затрясутся, бывало, побледнеют. "Папочка, не делай этого, папочка, не пори!" Ему перед ними станет совестно, ну, и махнет рукой. Вся каторга за них Бога молила.
        Но и это было небольшим облегчением.
        - Что Фельдман! Старшим надзирателем тогда Старцев был. Бывало, пока до Фельдмана еще доведет, до полусмерти изобьет. Еле на ногах стоишь!
        Все тяжелее и тяжелее было жить этому измученному человеку. В 92-м году он и совсем, как говорят на Сахалине, "попал под колесо судьбы".
        - Иду как-то задумавшись, - вдруг окрик: "Ты чего шапки не снимаешь?" Господин Дмитриев. Задумался и не заметил, что он на крылечке сидит. "Дать ему сто!"
        Но Гловацкому дали только 50. После пятидесятой розги он был снят с "кобылы" без чувств и два дня пролежал в "околотке". Не успел поправиться, - новая порка. Играли в тюрьме в карты рядом с местом Гловацкого. Как вдруг нагрянул тогда заменявший начальника округа Шилкин. "Стремщики" не успели предупредить, тюрьма была захвачена врасплох. Карты не успели спрятать и бросили как попало, на нары.
        - Чье место? - спросил начальник, указывая на карты.
        - Гловацкого!
        - Сто!
        - Да я не играл...
        - Сто!
        И Гловацкому, действительно, вовсе не играющему в карты, "всыпали" сто. На этот раз Гловацкий выдержал всю сотню, но после наказания даже тогдашний сахалинский доктор положил его на три дня в лазарет и дал после этого неделю отдыха.
        - Только вышел, иду, еле ноги двигаю, - голос. Господин Шилкин перед очами. Ну, ей Богу, мне с перепуга показалось, что он из-под земли передо мной вырос. И не заметил, что он в сторонке сидел. "Так ты вот еще как? Ты сопротивничать? Не кланяться еще вздумал? Пятьдесят". Дали. Вижу, душа уж с телом расстается. Смерть подходит неминучая.
        Как раз в это время один кабардинец собирал в Воеводской тюрьме партию для побега. Кабардинцу предстояло получить 70 плетей. Он подбирал людей, для которых смерть была бы, как и для него, - ничто. К этой-то партии и примкнул Гловацкий. Бежали четверо кавказцев, Гловацкий и каторжник Бейлин, сыгравший впоследствии страшную роль в жизни Гловацкого.
        Бейлин после ухода из тюрьмы отделился от партии и пошел бродяжить один. А пятеро беглецов сколотили плот и поплыли по Татарскому проливу.
        - Плывем. Вдруг, - дымок показался. Смотрим - катер. Заметили нас. Полицмейстер Домбровский вслед катит. Значит, не судьба. Ждем своей участи. Бьет это нас волнами, бросает наш плот. Ветром, - брезентовый пиджак тут лежал, - подхватило, в воду снесло. Я его шестом хотел достать, - куда тебе, унесло. Подходит катер. "Сдавайтесь!" - Домбровский кричит. Мы - по положению: на колени становимся. Взяли нас на катер. "А зачем человека в воду бросили?" - полицмейстер спрашивает. - "Какого человека?" - "Не отпирайтесь, - говорит, сам видел, как человек в воду полетел. Вот этот вот, русский, его еще шестом отпихивал". - "Да это, мол, пиджак, а не человек." - "Ладно, - говорит, - разберется. Сам видел". Привозят в тюрьму. Бежало шестеро, а привели пятерых, Бейлина нет. "Где Бейлин?" - спрашивают. Клянемся и божимся, что Бейлин отделился, один пошел. Веры нет, - "сам полицмейстер видел, как Гловацкий человека в воду бросил и шестом топил".
        Пошло дело об убийстве Гловацким во время побега арестанта Бейлина.
        - Два года, как тяжкий подследственный в кандалах сижу, пока идет суд да дело. Жду либо виселицы, либо плетей, - насмерть запорют. Начальству божусь, клянусь, - смеются: "А вот явится с того света Бейлин, тогда тебя оправдают. Другого способа нет".
        Как вдруг в 1894 году "Ярославль" привозит на Сахалин Бейлина. Бейлину удалось добраться до России, там он попался, сказался бродягой непомнящим и пришел теперь в каторгу, как бродяга, на полтора года.
        Бросился Гловацкий к Бейлину.
        - Скажись. Ведь меня судят, будто я тебя убил.
        Бейлин отказывается.
        - Нет. Какой мне расчет полтора года на долгий срок да на плети менять.
        Гловацкий обратился к каторге:
        - Братцы! Да вступитесь же! Ведь вы знаете, что это Бейлин!
        Но Бейлин, у которого были маленькие деньжонки, подкупил "Иванов". "Иваны", эти законодатели, судьи и палачи, объявили:
        - Убьем, кто донесет. Старый порядок: бродягу не уличат.
        Тогда, видя, что все равно приходится гибнуть, Гловацкий явился сам по начальству.
        - Меня обвиняют в убийстве Бейлина, а Бейлин жив, здесь. Вот он!
        Сличили с карточками, допросили арестантов, Бейлин должен был сознаться. Дело об его убийстве прекратили, и Гловацкого за побег приговорили к 11 годам "испытуемости" и 65 плетям.
        - Только за 6 дней отлучки! - говорит он, и на глазах навертываются слезы при воспоминании об этих 65 плетях.
        Бейлину за побег тоже вышла прибавка срока и плети, и он решил отомстить.
        - Десять рублей не пожалею, а Гловацкому не жить!
        За десять рублей на Сахалине можно нанять убийц и перерезать целую семью.
        За десять рублей "Иваны" нанялись повесить Гловацкого в укромном месте. Но Гловацкому кто-то за двадцать копеек выдал заговор "Иванов".
        - Что было делать? Донести начальству - невозможно. И так и этак, - все равно убьют.
        Гловацкий запасся ножом и решил быть начеку. Однажды, когда Гловацкий перед вечером шел к "укромному месту", на него кинулась шайка "Иванов", и один из них, Степка Шибаев, накинул ему на шею петлю. Гловацкий успел, однако, схватить одной рукой веревку, а другой ударил Степку ножом в живот.
        "Иваны" кинулись в сторону.
        - Что же вы, подлецы? - кричал им Гловацкий и, наклонившись к корчившемуся в предсмертных муках Шибаеву, спросил. - Ну, что задавили Гловацкого, мерзавец?
        В тюрьме убийство. Явилось начальство. Умирающего Степку отнесли в лазарет. Гловацкого арестовали и посадили в особое отделение.
        Между тем "Иваны" пришли в себя. Они кинулись в отделение, где сидел обезоруженный Гловацкий, выломали двери и били его до полусмерти. Переломили ему руку, разбили лоб, "отбили все внутренности". К счастью или к несчастью, подоспела стража, и Гловацкого еле вырвали полуживого, без сознания, из рук озверевших людей.
        Гловацкий остался искалеченный на всю жизнь. Ему даже говорить трудно. Он задыхается.
        Следствие на Сахалине вели, кто придется, люди вовсе не знакомые с этим делом. Свидетелями допрашивались те же "Иваны", которые конечно, "засыпали" Гловацкого:
        - Убил по злобе!
_______________
         Только года четыре тому назад на Сахалин назначены были, наконец, впервые двое следователей, они же мировые судьи.

        И Гловацкий, только защищавший свою жизнь, приговорен к пожизненной "испытуемости", к пожизненному содержанию в кандальной тюрьме и 30 плетям. Плетей не дали. Какие же плети полуумирающему? Доктор признал его неспособным к перенесению телесного наказания. Но за жизнь, сидя в кандальной, Гловацкий должен дрожать день и ночь, каждую минуту: "Иваны" приговорили его к смерти и за Бейлина и за Степку.
        - Вот у нас, поистине, страдалец! - говорил мне смотритель тюрьмы господин Кнохт.
        - Да что же вы-то?
        - А я что могу? Следствие так повели!
        Я обращался к каторжанам:
        - Вы чего же молчали?
        - Что это? Соваться, - сказывать, что "Иваны" нанялись его убить. Убьют!
        Бейлин содержится в той же тюрьме. Я говорил с ним.
        - Ведь из-за тебя невинного человека повесить могли. Чего же ты сам не сказал.
        - Мне это не полезно. Мне о других думать нечего. Всякий за себя.
        Гловацкий никуда не выходит из своего "номера". Для бесед со мной его водили по тюремному двору под конвоем, а то убьют.
        - Я и так нож всегда при себе ношу. "Иваны" мне Степки не простят. Сказали: убьют, - и убьют. Так вот живу и жду.
        И этот несчастнейший человек в мире, облеченный на смерть в кандальной, когда я его спросил, не могу ли быть чем-нибудь полезен, просил меня не за себя, а за другого:
        - Ему очень тяжко.


Каторжные типы

        Серые лица и халаты. Какой однообразной кажется толпа каторжан. Но когда вы познакомитесь поближе, войдете в ее жизнь, вы будете различать в этой серой массе бесконечно разнообразные типы. Мы познакомимся с главнейшими, - с теми, про которых можно сказать, что они составляют "атмосферу тюрьмы", ту атмосферу, в которой нарождаются преступления и задыхается все, что попадает в нее мало-мальски честного и хорошего.
        Если вы войдете в тюрьму в обеденное время, вам, конечно, прежде всего бросится в глаза небольшой ящик, на котором расставлены бутылочки молока, положены вареные яйца, кусочки мяса, белый хлеб. Тут же лежат сахар и папиросы. Где-нибудь под нарами, можете быть вполне уверены, отлично спрятаны водка и карты. Это - "майдан". Около этого буфета вы увидите фигуру, по большей части, т а т а р и н а-м а й д а н щ и к а. Прежде в сибирские времена каторги, майданы держали исключительно бродяги. Каторга там была богаче. Тюрьма получала массу подаяний. Русский народ считает святым долгом подавать "несчастненьким" и, пространствовав пешком по городам и весям, партия арестантов приходила на каторгу с деньгами. Тогда майданщики наживали в тюрьме тысячи, - бродяги обирали тюрьму. Вот откуда и ведется теперешняя ненависть и презрение каторги к бродягам. Это ненависть историческая, восходящая еще к страшным разгильдеевским временам. Эта ненависть передана одним поколением каторги другому. Каторга вымещает бродягам обиды исторические. Мстит за давние угнетения, своеволие, обирательство. Теперь денежная власть из рук бродяг перешла к татарам. Нищую сахалинскую каторгу обирают татары, как "богатую" сибирскую каторгу обирали бродяги. Вот причина той страшной ненависти к татарам, которую я никак не мог понять, когда у нас в трюме парохода арестанты чуть не убили татарина только за то, что он нечаянно наступил кому-то на ногу. Эта национальная ненависть носит экономическую подкладку.
        Все богатеи Сахалина, зажиточные поселенцы, на которых вам с такой гордостью указывают, по большей части, нажились в тюрьме на майдане.
        - Нескладно! - упрекал я каторжника, когда он рассказывал мне, как зарезали одного зажиточного поселенца. - Свой же брат трудом, потом, кровью нажил, а вы же его убили!
        - Трудом! - каторжник даже рассмеялся. - Будет, ваше высокое благородие, их-то жалеть, - вы нас лучше пожалейте! Трудом! При мне же в тюрьме майдан держал; сколько из-за него народа погибло!
        Майдан - это закусочная, кабак, табачная лавочка, игорный дом и доходная статья тюрьмы. Тюрьма продает право ее эксплуатировать. Майдан сдается обыкновенно на один месяц с торгов первого числа. Майданщик платит по пятнадцать копеек каждому арестанту камеры, если у него играют только в "арестантский преферанс", и по двадцать копеек, если игра идет еще и в штосс и в кончинку. Кроме того, майданщик должен нанять по одному рублю пятьдесят копеек двоих  к а м о р щ и к о в, обыкновенно несчастнейших жиганов, которые обязуются выносить "парашу", подметать, или, вернее, с места на место перекладывать сор, мыть тюрьму, или, вернее, разводить водой и размазывать жидкую грязь.
        Майданщик же должен держать и  с т р е м щ и к а, который за пятнадцать копеек в день стоит у дверей и должен предупреждать:
        - Дух! - если идет надзиратель.
        - Шесть! - если идет начальство.
        - Вода! - если грозит вообще какая-нибудь опасность.
        За это тюрьма обязуется охранять интересы майданщика и смертным боем бить всякого, кто не платит майданщику долга. Тюрьме нет дела до того, при каких условиях задолжал товарищ майданщику. Майданщик кричит:
        - Что же вы, такие-сякие, деньги с меня взяли, а бить не бьете?
        И тюрьма бьет насмерть:
        - Задолжал, - так плати.
        Самый выгодный и хороший товар майдана - водка. Цена на нее колеблется, глядя по месту и по обстоятельствам, но обыкновенная цена бутылке слабо разведенного спирта в тюрьме для исправляющихся от 1 рубля до 1 рубля 50 копеек. Водка очень слабая, оставляет во рту только скверный вкус, и у меня вечно выходили из-за этого пререкания с самым старым каторжником на Сахалине, дедушкой русской каторги, Матвеем Васильевичем Соколовым.
_______________
         Пятьдесят лет в каторге. Три "вечных приговора".

        - Чего ты мне все деньги даешь! Ты сам пойди в майдан, выпей, - кака-така там есть водка! Ты меня к себе позови, кухарке вели, чтобы чашечку поднесла. Это вот - водка!
        Цены на остальные товары в майдане следующие: бутылку молока, которая самим им достается за 3 - 4 копейки, майданщики продают по пятачку. Яйцо - 3 копейки, самому 1 рубль 20 копеек сотня. Хлеб белый - 6 копеек фунт, самому - 4 копейки. Свинина - другого мяса в тюрьме нет, коров поселенцы не продают: нужны для хозяйства, - вареная свинина режется кусочками по 1/6 фунта, кусочек - 5 копеек, фунт сырой свинины - 20 - 25 копеек. Кусочек сахару - копейка. Папиросы - копейка.
        Это все за наличные деньги. Можете себе представить, по каким ценам все это отпускается в кредит! Главнейшая статья дохода майданов, как и наших клубов, карты. Майданщик получает 10 процентов с банкомета и 5 - с понтера. Кроме того, майданщики занимаются, конечно, и ростовщичеством, покупкой и сбытом краденого. Все почти, что заработает, украдет или из-за чего убьет тюрьма, переходит в конце концов, в руки майданщика.
        Майданщик играет огромную роль при "сменках", которые называются на арестантском языке "свадьбой". "Свадьба" обыкновенно происходит так. Если в тюрьме есть долгосрочный арестант, желающий сменяться именем и "участью" с краткосрочным, - он входит в компанию с "Иванами", "храпами", и они привлекают к участию в деле обязательно майданщика. Они подыскивают подходящего по внешнему виду краткосрочного арестанта, по большей части бедняка, и начинают за ним охоту. Когда с человеком сидишь 24 часа вместе, поневоле изучишь его нрав, характер, узнаешь склонности и маленькие слабости. Компания начинает работать. Майданщик вдруг входит в необыкновенную дружбу с намеченной жертвой. Предлагает голодному в кредит, что угодно:
        - Ты ничего. Ты бери. Ты парень, я вижу, добрый. Из дома тебе пришлют, - может подаяние будет, а либо заработаешь, украдешь что. Я поверю. Ты парень честный.
        - Да ты водочки не хочешь ли?
        И майданщик подносит чашечку водочки.
        - Пей, пей! Потом сочтемся!
        Захмелевший арестант просит другую. Хмелеет сильнее. А тут сосед "затирает"
        - Ты что? Ты человек фартовый! Ты в карты сядь, - завсегда и водка и все будет... Смотри вон, такой-то. Сколько деньжищ сгреб, как живет: водка не водка! Ты не робей, главное!
        - Денег нету...
        - А ты у майданщика попроси. Он к тебе добрый, даст на розыгрыш! Эй, дядя...
        - Чего? Деньжонок на розыгрыш? Играй, - плачу за тебя, потом сочтемся!
        Тут на сцену выступает "мастак", обыгрывающий простака наверняка. Несколько рублей, которые "для затравки" спервоначала дают простаку выиграть, кружат ему голову.
        - Ловко! Молодца! Бухвость его! Дуй в хвост и гриву! - подзадоривают толпящиеся около "Иваны".
        - Видать птицу по полету! За этаким не пропадет! Подать водочки? - предлагает майданщик.
        А опьяневший от вина и успеха герой вопит:
        - Бардадым два целковых! Шеперка полтина очко!
        - Так его! Так! Дуй! Эта бита, - другая будет дана! Мечи, сиволапый черт, не любишь проигрывать?..
        Бита!.. Бита!.. Бита!..
        Словом, когда на утро "герой" просыпается с головой, готовой треснуть от вчерашнего похмелья, у него проиграно все: казенная дачка хлеба за год вперед... С голода мри... А тут еще "барахольщик" подходит:
        - Отлежался, мил человек! Скидавай-ка бушлат да штаны. Помнишь, как вчера мне продал!
        "Герой" с ужасом припоминает, как вчера, действительно, кажется, что-то в этом роде было.
        - А не помнишь, - тюрьма напомнит. Вот они все видели! - "барахольщик" указывает на "Иванов".
        При нас было!
        - Ты и следующую-то дачку тоже не забудь мне отдать. За год вперед проиграно. Аль забыл? Ребер, брать, не бывает у тех, кто забывает. Порядок арестантский - известный.
        А тут и майданщик подходит:
        - Начудил ты тут вчера, мил человек! Теперь за расплату возьмемся. По майдану ты мне задолжал столько-то, да проигрышу я за тебя заплатил столько-то. Выкладай! Где денежки?
        - Да ведь ты же вчера говорил...
        - То другое дело, милый человек! А вчерашнего числа, вчерашний разговор был. А сегодняшнего - сегодний. Мне деньги нужны, - за товар платить. А ежели ты должать да не платить, - так мы по-свойски. Братцы, что ж это? Грабеж?
        - Какой же такой порядок в тюрьме пошел? - орут храпы. - Майданщику не платят! Мы с майданщика за майдан берем, а ему не платят! Кто же после этого майдан содержать будет? Чем тюрьма жить будет? Где такие порядки писаны?
        - Мять будем, - заявляют "Иваны". - Нет таких порядков на каторге, чтоб задолжать да не платить!
        Все проиграно, кругом в долгу. Впереди - голодная смерть и переломанные ребра.
        В эту-то минуту к потерявшему голову краткосрочному и подходит  к р у ч е н ы й  арестант, - торреадор каторги.
        - Хочь, из беды выручу?
        - Милостивец!
        - Слухай, словечка не пророни. Есть тут такой-то, большесрочник, на тебя смахивает. Наймись за него в каторгу.
        - На двадцать лет-то? Век загубить? - с ужасом глядит на демона-искусителя арестант, которому и каторги-то всего три-четыре года.
        - Все одно, - жизни тебе нет. Убьют за то, что в майдан не платишь, - аль-бо с голода подохнешь! А ты слухай хорошенько. Ты человек молодой, порядков не знаешь, а я человек крученый, все ходы и выходы знаю. Зачем навек иттить? Сбежим за первый сорт! Да тебе и вся, сколько есть, каторга поможет! Мы завсегда таких освобождаем! Сколько таких-то бегало. Такой-то, такой-то, такой-то!..
        "Крученый" сыплет небывалыми фамилиями:
        - Не слыхал? Так ты у других спроси, какие поумнее. Бежал, сказался бродягой, никто не выдаст, - на полтора года. Любехонько. "Сухарнику" ли не житье! А ты, мил человек, пойди к долгосрочнику да в ножки поклонись: чтоб тебя взял. Нас, таких-то, много.
        Если будущий "сухарник" не соглашается, "крученому" остается только мигнуть.
        - Бей его! - вопит майданщик.
        И каторга принимается истязать неисправного плательщика. На первый раз бьют без членовредительства, по большей части ногами между лопаток, и отнюдь не "в морду", чтоб сменщика "не портить". Но предупреждают:
        - А дальше не по тебе, такому-сякому, будет! До тех пор бить станут, пока все до копеечки в майдан не отдашь!
        "Иваны" и "храпы" следят за ним и не отступают ни на шаг: "чтоб не повесился". Голодный, избитый, во всем отчаявшийся он идет к долгосрочнику и говорит:
        - Согласен!
        - Помни же! Не я звал, - сам напросился. Чтоб потом не на попятную.
        И начинается торг на человеческую жизнь. Торг мошеннический: долгосрочный арестант будто бы платит майданщику огромные фиктивные долги "сменщика". А "Иваны" и "храпы", делая вид, будто они надбивают цену, на самом деле оттягивают всякий грош у несчастного.
        - Ты уже и ему дай, что на разживку! - орут "храпы".
        - С чего давать-то? - кобенится наемщик. - Эку прорву деньжищ-то платить! В майдан плати! У барохольщика его выкупи! За пайку за год вперед заплати. С чего давать?
        - Ну, дай хоть пятишку! - великодушничает какой-нибудь "Иван". - Не обижай! Парень-то хорош. Да и по приметам подходит.
        - Давать-то не из-за чего!
        - Хошь пополам получку! - шепчет несчастному "храп". - За тебя орать стану, а то ничего не дадут. Хошь, что ли-ча?
        - Ори!
        - Чаво там пятишку! - принимается орать "храп". - Красненькую дать не грешно. Ты уже не обижай человека-то: твое ведь имя примет. Грехи несть будет! Давай красный билет!
        - Пятишку с него будет.
        - Красную!
        - Цен этих в каторге нет!
        Деньги-то ведь настоящие, не липовые.
_______________
         Липовые - фальшивые деньги.

        - Да ведь и он-то настоящий, не липовый.
        - Черт, будь по-вашему! Жертвую красную! Пущай чувствует, чье имя, отчество, фамилию носит!
        - Вот это дело! Ай-да Сидор Карпович! Это - душа!
        - Вот тебе и свадьба и тюрьме радость. Требуй, что ль, водки из майдана, Сидор Карпович! Дай молодых вспрыснуть. Дай им Бог совет да любовь! - балагурит каторга. - Майданщик, песий сын сиволапый, дела аль своего не знаешь? Свадьба, а ты водку не несешь!
        И продал человек свою жизнь, свою участь за 10 рублей, - тогда как настоящая-то цена человеческой жизни на каторге, настоящая плата за "сменку" колеблется от 5 до 20 рублей. Половину из полученных 10 рублей возьмет себе, по условию, "храп" за то, что "надбавил" цену, а остальные пять отыграет "мастак" или возьмет майданщик, "в счет долга".
        - Это что, что за тебя заплатили! Ты сам за себя поплати! За водку, мол, не плачено.
        Или попросту украдут у сонного и пьяного. Тюрьме ни до чего до этого дела нет:
        - Всякий о себе думай!
        Но одна традиция свято соблюдается в тюрьме: человека, продавшего свою "участь", напаивают до безчувствия, чтобы не мучился.
        - Тешь, дескать, свою проданную душу!
        Он меняется со своим сменщиком платьем. Если раньше не носил кандалов, ему "пригоняют" на ноги кандалы, сменившийся рассказывает ему всю свою историю, и тот обязан рассказать ему свою, чтобы не сбиться где на допросе. Тут же "подгоняют приметы". Если у долгосрочного арестанта значилось в особых приметах несколько недостающих зубов, - то сменившемуся краткосрочному вырывают или выламывают нужное число зубов. Если в особых приметах значатся родимые пятна, - выжигают ляписом пятна на соответствующих местах. Все это делается обязательно в присутствии всей камеры.
        - Помнишь же? - спрашивают у сменившегося.
        - Помню.
        - Все, братцы, видели?
        - Все! - отвечает тюрьма.
        Приказывают майданщику подать водку, - и "свадьба" кончена. Человек продал свою жизнь, взял чужое имя и превратился в  с у х а р н и к а. Наниматель отныне - его  х о з я и н. Если сухарник вздумал бы заявить о "свадьбе" по начальству и засыпать хозяина, - он будет убит. Другого наказания за это каторга не знает.
        И вот на утро, снова с головой, которая трещит с похмелья, просыпается новый долгосрочный каторжник.
        Он - не он.
        Под его именем ходит по тюрьме другой и несет наказание за его пустяшный грех.
        А у него впереди - двадцать лет каторги. Иногда плети. Наказание за преступление, которого он никогда не совершал.
        У него на ногах кандалы - чужие. Преступление - чужое. Участь - чужая. Имя - чужое. Нет, теперь все это не чужое, а свое.
        - Это верно! - посмеивается каторга. - "Сам не свой" человек становится.
        Что должен чувствовать такой человек? Серцевед-каторга первое время следит за ним: "Не повесился бы?" Тогда может все открыться.
        - Но затем привыкнет...
        - Ко всему подлец-человек привыкает! - со слезами в голосе и на глазах говорил мне один интеллигентный каторжанин, вспоминая слова Достоевского.
        Эти "свадьбы" особенно процветали на страшной памяти сибирских этапах. Но процветают ли они теперь при существовании фотографических карточек преступников?
        Вот факты. Не дальше, как осенью этого года, при посадке партии на "Ярославль", была обнаружена такая "смена". Знаменитостью по части сменок является какой-то "Иван Пройди-Свет". Личность, ставшая какой-то мифической. В течение трех лет на пароход доставлялся для отправки на Сахалин "бродяга Иван Пройди-Свет", - и каждый раз перед отходом парохода получалась телеграмма: "Вернуть бродягу, доставленного под именем "Ивана Пройди-Свет", потому что это не настоящий". Кто же этот "Иван Пройди-Свет", где он, - так и остается неизвестным. Вспомните "Агафью Золотых", вместо которой с Сахалина была освобождена, до Одессы доставлена и в Одессе бежала какая-то другая арестантка. На Сахалине славится каторжанин "Блоха", когда-то "знаменитый" московский убийца. Личность, тоже ставшая полумифической. В каждой тюрьме бывал арестант "Блоха", - и всегда, в конце-концов, оказывалось, что это "не настоящий". На Сахалине было одно время двое "Блох", но ни один из них не был тем настоящим, неуловимым, которому за его неуловимость каторга дала прозвище "Блохи". Сменки происходят в сахалинских тюрьмах и при пересылке партий из поста в пост. Где же проследить за карточками, когда их тысячи? Кому следить? Карточки снимаются, складываются. И лежат карточки в шкапу, а арестанты в тюрьме распоряжаются сами по себе...
_______________
         См. гл. "Отъезд".

        Я несколько уклонился в сторону, но говоря о майданщиках, нельзя не говорить и о сменках, потому что нигде так ярко не обрисовывается этот тип. Ростовщик, кабатчик, содержатель игорного дома, - он напоминает какого-то большого паука, сидящего в углу и высасывающего кровь из бьющихся в его тенетах преступников и несчастных.
        Принимаются ли какие-нибудь меры против майданщиков?
        Принимаются. Смотритель Рыковской тюрьмы с гордостью говорил мне, что в его тюрьме нет больше майданов, и очень подробно рассказывал мне, как он этого добился.
        Это не помешало мне в тот же день, когда мне понадобились в тюрьме спички, купить их... в майдане.
        Асмодеи, это - Плюшкины каторги. Асмодеем называется арестант, который копит деньгу и отказывает себе для этого в самом необходимом. Нигде, вероятно, эта страсть - скупость, не выражается в таких уродливых формах. В этом мире "промотчиков", если у арестанта вспыхивает скупость, то она вспыхивает с могуществом настоящей страсти и охватывает человека целиком. "Асмодей" продает выдаваемые ему в месяц 24 золотника мыла и четверть кирпича чаю.
        Из скудного арестантского пайка продает половину выдаваемого на день хлеба. Ухитряется по два срока носить казенное платье, которое уже к концу первого-то срока превращается обыкновенно в лохмотья. Оборванец даже среди арестантов, вечно полуголодный, он должен каждую минуту дрожать, чтобы его не обокрали, беспрестанно откапывать и закапывать в другое место деньги так, чтобы за ним не подсмотрели десятки зорко следящих арестантских глаз. Или носить эти деньги постоянно при себе, в ладанке на теле, ежесекундно боясь, что их срежут. Морить себя голодом, вести непрерывную борьбу с обитателями каторги, дрожать за себя, отравлять себе и без того гнусное существование, и для чего? Я сидел как-то в Дербинской богадельне.
        - Барин, барин, глянь!
        Старый слепой бродяга заснул на нарах. Халат сполз, грудь еле прикрытая отвратительными грязными лохмотьями, обнажилась. Старик спал, зажав в руке висевшую на груди ладанку с деньгами. Он уже лет десять иначе не спит, как держа в руке заветную ладанку.
        - Тс! - подмигнул один из старых каторжан и тихонько тронул старика за руку.
        Слепой старик вскочил, словно его ударило электрическим током и, не выпуская из рук ладанки, другой рукой моментально выхватил из-под подушки "жулика" (арестантский нож). Он сидел на нарах, хлопая своими бельмами, ворочая головой и на слух стараясь определить, где опасность. В эту минуту он был похож на испуганного днем филина. Когда раздался общий хохот, он понял, что над ним подшутили, и принялся неистово ругаться. И, право, трудно сказать, кто тут был более ужасен и отвратителен: эти ли развратничающие, пьянствующие, азартные игроки-старики, Или этот "Асмодей", десять лет спящий с ладанкой в руке и ножом под подушкой.
        Асмодей часто для увеличения своего состояния занимается ростовщичеством. Для ростовщика у каторги есть два названия. Ростовщик-татарин титулуется  Б а б а е м, ростовщиков-русских называют о т ц а м и. Обычный заклад арестантского имущества - "до петухов", то есть на ночь, до утренней поверки. "За ночь выиграешь". При чем самым божеским процентом считается 5 копеек с рубля. Но обыкновенно процент бывает выше и зависит от нужды в деньгах. Для займов без залога - никаких правил нет. "За сколько согласились, то и ладно". Дают в займы под получку казенных вещей, под кражу, под убийство. Нищие и игроки, - тюрьма всегда вся в руках бабаев и отцов. Целая масса преступлений на Сахалине объясняется тем, что бабаи или отцы насели: зарежь да отдай. В Александровской кандальной тюрьме есть интересный тип - Болданов. Он сослан за то, что зарезал целую семью, - и на Сахалине в первый день Пасхи зарезал поселенца из-за шестидесяти копеек.
        - А я почем знал, сколько там у него, - говорил он мне, - в чужом кармане я не считал. Праздник, гуляет человек, значит должны быть деньги.
        - И резать человека из-за этого?
        - Думал, отыграюсь.
        - Да ты бы у отца какого занял?
        - Занял один такой! Сунься, целкач возмешь, с жизнью простись. Паек отберут, а все из долга не вылезаешь... Заложишь бушлат, а снимут шкуру. Нет, каждому тоже нужно и о своей жизни помыслить. Всякий за себя.
        Говоря об отцах, бабаях и асмодеях, нельзя не упомянуть о их ближайших помощниках, б а р а х о л ь щ и к а х, и самых страшных и неумолимых врагах - к р у ч е н ы х. "Барахлом", собственно, на арестантском языке называется старая ни на что больше негодная вещь, лохмотья. Но этим же именем арестанты зовут и выдаваемую им одежду. Можете поэтому судить о ее качестве. Барахольщик, это - старьевщик. Он, входя в камеру, выкрикивает:
        - Кому чего продать - промотать.
        Скупает и продает арестантские вещи, дает сменку, то есть за новую вещь дает старую с денежной придачей. Барахольщики по большей части работают на комиссии, от отцов. Но часто, купив за бесценок краденое, барахольщик начинает вести дело за свой страх и риск, выходит в отцы или майданщики и получает огромные вес и влияние. И при виде злосчастного арестанта, входящего в камеру с традиционным выкриком: "Кому чего продать - промотать", вы невольно задумаетесь:
        "Сколько раз, быть может, прийдется этому человеку держать в своих руках жизнь человеческую".
        С крученым арестантом мы уже встречались, когда он уговаривал будущего сухарника согласиться на "свадьбу" с долгосрочным каторжником и за пять-десять рублей продать свою жизнь. Крученым с любовью и некоторым уважением каторга называет арестанта, прошедшего огонь, воду, медные трубы и волчьи зубы. Такой арестант должен до тонкости уметь провести начальство, но особую славу они составляют себе на асмодеях. Втереться в доверие даже к опасающемуся всего на свете асмодею, насулить ему выход, вовлечь в какую-нибудь сделку, обмошенничать и обобрать, или просто подсмотреть, куда асмодей прячет свои деньги, украсть самому или "подвести" воров, - специальность крученого арестанта. И в этой специальности он доходит до виртуозности, обнаруживает подчас гениальность по части притворства, хитрости, находчивости, выдержки и предательства. "Кругом пальца обведет", говорят про хорошего крученого с похвалой арестанты. Другой вечной жертвой крученого является дядя сарай. Этим типичным прозвищем каторга зовет каждого простодушного и доверчивого арестанта.
        - Ишь, дядя, рот раскрыл, что сарай! Хоть с возом туда въезжай да хозяйничай!
        Вот происхождение выражения "дядя сарай".
        "Туис колыванский!" зовет еще таких субъектов каторга. Обман простодушного и доверчивого дяди сарая составляет пищу, но не славу для крученого. Чем больше асмодеев он проведет, тем больше славы для него. Асмодея провести, - вот что доставляет истинное удовольствие всей каторге. Закабаленная, она в глубине души ненавидит и презирает их, но повинуется и относится к "отцам" с почетом, как к людям сильным и "могутным". Ведь это - нищие, нищие до того, что когда в тюрьме скоропостижно умирает арестант, труп обязательно грабят: бушлат, белье, сапоги, - все это меняется на старое.
        Чтобы покончить с почетными лицами тюрьмы, мне остается, кроме майданщиков, отцов, крученых и разжившихся барахольщиков, познакомить вас еще с одним типом - с  о б р а т н и к о м. Так называется каторжник, бежавший уже с Сахалина, добравшийся до России и "возвороченный" назад под своей фамилией или под бродяжеской. "Обратник" - неоцененный товарищ для каждой собирающейся бежать арестантской партии. Он знает все ходы и выходы, все тропы в тайге и все броды через реки на Сахалине. Знает "как пройти". Есть излюбленные места для бегов - "модные" можно сказать. Раньше "в моде" были Погеби - место, где Сахалин ближе всего подходит к материку, и Татарский пролив имеет всего несколько верст ширины. Погеби или "Погиби" (от слова погибнуть) - как характерно и верно переделали каторжане это гиляцкое название. Затем, когда в "Погибях" слишком усилили кордоны, "в моду" вошел Сартунай, - место ближе к югу Сахалина. Когда я был на Сахалине, все стремились к устьям Найры, еще ближе к югу.
        - Да почему?
        - Обратники говорят: способно. Место способное.
        А гроза всего Сахалина и служащего и арестантского, Широколобов, пошел искать "нового места" на крайний север в Тамлово. Но истомленный, голодный, опухший должен был добровольно сдаться гилякам...
        Обратник - неоцененный советник, у него можно купить самые нужные сведения. В моей маленькой коллекции есть облитая кровью бродяжеская книжка знаменитого обратника Пащенка. Он был убит во время удивительного смелого бегства, и книжку, мокрую от крови, нашли у него на груди. Заветная книжка. В ней идут записи: 1-я речка от "Погибей" - шестьдесят верст Теньги, вторая - Найде, третья - Тамлово и так далее. Это все реки Сахалина. Затем список всех населенных мест по пути от Сретенска до Благовещенска, до Хабаровска, по всему Уссурийскому краю, при чем число верст отмечено с удивительной точностью: 2271 - 1998. Далее идут адреса пристанодержателей и надежных людей.
_______________
         Каторга за ним числила 32 убийства.

        Обратник может снабдить беглеца и рекомендательными письмами. Вот образчик такого рекомендательного арестантского письма, отобранного при поимке у беглого:
        "Ю. Гапонико. Гапонико (очевидно, условные знаки). Любезный мой товарищ, Юлис Иванович, покорнше я вас прошу прынать етого человека как и мене до мого приходу Яков".
_______________
         Арестанты всегда очень вежливы в письмах друг к другу.

        Фамилий в таких рекомендациях, на случай поимки, проставлять не полагается. Среди "обратников" есть знаменитости. Люди, побывавшие на своем веку во многих тюрьмах и пользующиеся влиянием. И рекомендация такого человека много может помочь и в тюрьме.
        У обратников есть еще одна специальность.
        Наметив доверчивого арестанта с деньгами, они подговаривают его бежать и затем дорогой убивают, грабят и возвращаются в тюрьму:
        - А товарищ, мол, отстал или поссорился, один пошел. Я же с голодухи вернулся.
        Есть люди, убившие таким образом на своем веку по шесть товарищей. Эти преступления очень часты. Но это уж надо делать потихоньку от каторги: за это каторга убивает.
        "Обратниками" заканчивается цикл "почетных" лиц. Теперь мы переходим с вами к отверженным даже среди мира отверженных. К людям, которых презирает даже каторга.
        Тут мы прежде всего встречаемся с  к р о х о б о р а м и, или  к у с о ч н и к а м и. Каторга не любит тех из ее среды, кто "выходит в люди", делается старостой, кашеваром или хлебопеком. И она права. Чистыми путями нельзя добиться этого привилегированного положения. Только ценой полного отречения от какого бы то ни было достоинства, ценой лести, пресмыкательства перед начальством, взяток надзирателям, ценой наушничества, предательства и доносов можно пролезть на Сахалине в "старосты", то есть освободиться от работ и сделаться в некотором роде начальством для каторжан. Прежде в некоторых тюрьмах даже драли арестантов не палачи, а старосты. Так что, идя в старосты, человек, вместе с тем, должен был быть готов и в "палачи". Только нагоняя, по требованию смотрителя, как можно больше "припека", то есть кормя арестантов полусырым хлебом, хлебопек и может сохранить за собой свою должность, позволяющую ему иногда кое-что утянуть. Этих-то людей, урезывающих у арестантов последний кусок и отнимающих последние крохи, каторга и зовет презрительным именем "крохоборов", или "кусочников".
        - Тоже в "начальство" полез!
        - Арестант, - так ты арестант и будь!
        Каторга не любит тех, кто старается "возвышаться", но презирает и тех, кто унижается. Мы уже знакомы с типом  п о д д у в а л ы. Так называется арестант, нанимающийся в лакеи к другому. Кроме исполнения чисто-лакейских обязанностей, он обязан еще и защищать своег